Из джипа наблюдали обалдело, вот кино и немцы, вот боевик по-советски, сдурел совок, машину гробит, гонки-ралли устроил, представление возводит, трюк показывает, каскадер доморощенный, паяц старый, клоун седой, ладно, заработал копеечку, поклонись только. Развернутый «Москвичок», этот боевой конь, маленькая танкетка, замер на мгновенье, напрягся, всеми лошадиными силами напрягся, вытянулся в струнку, вибрировал, каждым мускулом дрожал, девственник […]
Не успел Захарыч полностью остановиться у светофора, как вдруг почувствовал удар сзади, удар по машине не очень сильный, удар по касательной, сухой короткий треск, негромкий скрип, фонарь поворотов, кажется, разбит, крыло поцарапано, определил старик заранее. Джип, ехавший за «Москвичом», откуда он только вылез, джип, черт его знает какой марки, много их теперь, задел, легко задел,
Как же так? Нас всех, до седьмого колена вперед, грабят, грабят по-крупному, грабят так, как не снилось никаким фашистам, а военные, сосунки-ползунки в песочнице, в войнушку играются, в штаны мочатся и похваляются: «У нас ракеты-танки». Да зачем ракеты, зачем танки, если безо всякой войны, без видимого насилия, — «мирно»! — из страны уже выкачивают всё
Иван Захарович нормально любуется природой, как всякий нормальный человек любуется, и в голове у него появляется подзабытое, шалое: «А не газануть ли маленько-маненько? Ну, чуточку, всего лишь чуть-чуть полихачить?» Любил, грешен, любил в молодости повыпендриваться, азартный был, горячий. И на танке, да-да! О, на танке еще как можно лихачить! Трамплины, подскоки, развороты, танк птицей летит,
Он не спешит, потому что человек обязательный, потому что выехал пораньше, с запасом, потому что уверен – минут через сорок приедет к большому дому, светло-желтому дому, с белыми колоннами, большими и пузатыми, к Дому Культуры, в котором соберутся ветераны всего района и приедут вертлявые политики, век бы их не видать. Завтра он тот же путь
И до коньяка был не дурак, вот только сигары не курит и не курил никогда. Соответствовал ли Председатель Черчиллю, бог ведает, но то, что сам Захарыч и небольшим ростом, и сухопаростью, и взрывным характером, и отвагой, азартной лихостью, походил на Суворова, это признавали все. Признавали так же все его боевые награды, как заслуженные и справедливые
а бабули разойдутся по, квартирам, государевы прислужники подъедут, а, может, за углом подождут, потом или дань потребуют, или в отделение приведут «разобраться», побьют, или, чего доброго, грузовичок изуродуют… Растерянные бабули, как дети, смотрели на труженика., а он поколебался с минуту и, насупившись, упрямо стал дальше насыпать картошку людям. В сумки, в пакеты, в авоськи… Фёдор
Непривычно, не можем без драм и трагедий! Увы, и на нашем московском дворе тоже пошло сикось-накось. Все произошло банально до зубовного скрежета. К любовному единению города и села взревновало государство, которое постоянно требует себе бесплатной любви. Государство в виде милицейской машины подъехало к грузовичку с картошкой, и толстый верзила в фуражке с кокардой и в
Из кабины вышел пропахший бензином водитель в засаленной ватной куртке и потянулся, разминаясь после долгой дороги. Лицо его было коричневато-красным, задубелым от ветра солнца, грубым, но на фоне этой задубелости особенно трогательны были его светлые добродушные глаза, какие бывают у спокойных крестьянских людей. Из отдаленного района соседней области он привез продавать москвичам картошку. Неторопливо открыл
» Они теперь могли даже покапризничать, выбирать самые аппетитные зерна, а остальные — неряшливо на пол рассыпать. Харчем перебирали. Пополнели, похорошели, залоснились пышным пером от обильной пищи. Младшая упорно не притрагивалась к зерну и таяла с каждым часом. Сначала старшие сестры злились на нее, ишь, краля, гордость свою показывает, потом плюнули — всегда была долбанутой,
