Павел Андреевич купил на последние средства крепкую лошадку, а повозка у них оставалась еще с дореволюционных времен. Вечером попрощались с соседями, попрощались, видимо, навсегда. Женщины плакали и желали друг другу удачи, мужчины сурово молчали, а что тут скажешь? Утром собирались встать на заре, чтобы проделать по световому дню как можно больше. На рассвете стали вытаскивать […]
– Павел Андреевич, ну, вы же настоящий украинец, вы образованный человек – такие люди будут скоро необходимы нашей несчастной родине. – Я понимаю вас, Александр Петрович, но тогда моя жена окажется оторванной от своей родни – все они живут по ту сторону границы. Ох, да что я говорю? Кто знает, где теперь эти границы (шел
Иногда, несмотря на опасности, Павел Андреевич выезжал в Полтаву – там необходимо было появляться по разным делам, в основном, бюрократическим, так как каждая власть устанавливала новую форму документов. Возвращаясь из очередной поездки, где он получал новый пропуск, доктор разговорился с хозяином повозки – общительным полтавским мастеровым. Обсудили политическую ситуацию, посетовали на неизвестность, причем мастеровой, в
Павел Андреевич с фельдшерицей вернулись через день – поздняя осень развезла дороги. – Лекочка, в Питере, говорят, революция! – Радостно воскликнул доктор Савеленко, схватив жену за руки. – Мы слышали, Павлуша, да что же ты радуешься, ведь что будет-то? – В городе говорят, что свергли Временное правительство, а власть теперь принадлежит народу. – Ой! –
Маруся открыла ворота и громко сообщила: – Здрасьте вам! Давненько не видались. Да еще и со своим пакостником! – Я шо-то не понял, о чем это паненка? – Искренне удивился Зильберман. – Как это о чем? А это вот что? – Маруся указала на Цербера, льстиво вьющегося вокруг ног старьевщика и опасливо поглядывающего на застывшего
Так и остался один щенок Мурзилки, и стал прозываться Цербером, а что он или его матушка по этому поводу думали, так и осталось неизвестным. Когда в их доме поселилась Мурзилка, Костик был еще слишком мал, поэтому редко нарушал запрет отца общаться с собакой. А животных, между тем, он любил безумно – пошел в Леокадию, не
Через несколько месяцев стали раздавать щенков желающим, которых оказалось больше, чем собак, тем более, что Павел Андреевич подтвердил намерение одного оставить себе. Из-за этого возникли некоторые трения, обиды, которые долго еще витали между соседями, а в данном случае – конкурентами. – Мы оставляем мальчика, – объявил семье Павел Андреевич, – пока Мурзилка в силе, она
Маруся утверждает, что она…– Леокадия замялась, потому что в гостиной играли дети. – Щенков она ждет, чего уж тут! – Громко крикнула Маруся из столовой, где накрывала на стол. – Маруся! – Дружно возмутились супруги Савеленко. – Дети, идите к себе! – Приказал Павел Андреевич. – Папа, я тоже хочу послушать про щеночков Мурзилки, –
Только через час Зильберман покинул гостеприимный дом, выпив четыре чашки хорошего чая и вытирая пот со лба. Он нес с собой приличное количество вещей и громко уверял, что сделка для него чрезвычайно невыгодна, что он потерял кучу денег, а хозяйка нажилась на несчастном старике, используя его невероятно доброе сердце. Леокадии было стыдно, что она так
Пса своего он почему-то называл Паныч, хотя весь внешний вид его просто вопиял о пролетарском происхождении. Паныч был суровым, серьезным существом, не признающим никаких шалостей ни со стороны людей, ни со стороны подобных себе. Старьевщика такое отношение к жизни питомца вполне устраивало, так как работа у него была трудная, можно сказать, рискованная, не всегда вызывавшая
