– Да ничего с Жучкой не случится, – добродушно убеждала Леокадия Ильинична детей, – Тема ее вытащит, и она проживет в его семье еще много лет. – Вот оно – благое влияние нашей великой литературы! – Торжественно простер длань в сторону вытирающих слезы деток Павел Андреевич. – Они уже сопереживают героям, а значит, вырастут порядочными […]
– Ничего, Павел Андреевич, не подаст он на вас в суд, бо вы их жинку лечите як малоимущую, ¬¬бескоштовно, а могли бы и на дом вызывать, частным порядком – напомнила Маруся, хотя хозяева ее и так не очень боялись всесильного сельского «куркуля». Между тем, Савеленко были совсем не прочь, чтобы Мурзилка завела потомство. К ним
Каким-то загадочным образом Павлу Андреевичу удалось внушить ей, что ее взяли только из соображений безопасности, а может, действительно в ней говорила наследственность, как обещал Леокадии мельник. Так как Мурзилка не была добродушным существом, вскоре потянулся поток жалобщиков, демонстрирующих на разных частях тела следы добросовестной службы собаки. Поденщица для черной работы особенно страдала – Мурзилка невзлюбила
Они стали рассматривать щенка, которого Маруся старательно вытирала льняной тряпкой. – Он похож на собачку из журнала, – робко проговорила девочка. Она напоминала куклу в своем пышном платьице, а волос ее, густые и длинные, были перехвачены красивой атласной лентой. – Какую собачку, дорогая? – Несколько рассеянно спросила Леокадия. – В моем, детском, – девочка тихо
Леокадия Ильинична, все эти годы поддерживая мужа во всем и храбро перенося бытовые трудности, обрадовалась, пожалуй, еще больше Павлуши. Было в их жизни одно облачко – супруги Савеленко по-разному относились к братьям нашим меньшим. Медик по образованию, фанат гигиены и в повседневной жизни немного зануда, Павел Андреевич считал, что животные – разносчики всяческой заразы. Не
Оно конечно, перед горничной легче было демонстрировать барские замашки, чем перед дорогой Лекочкой, знавшей его как облупленного с самого детства. Он растерянно посмотрел на щенка, нервно сорвал пенсне и принялся протирать его абсолютно чистым носовым платком. – Ну, уберите его с кухни хотя бы, – уже спокойнее попросил он горничную, – антисанитария ведь. У него
Ну, там, в хоромах его еще много чего утрачено было безвозвратно: он-то как раз только-только полностью обставился. Понятно, что медведь немедленно лягушку к ответу призвал, ревел так, что два соседних теремка оглохли, но сам ведь кругом виноват. Опять же набежали полчища несметные из комиссий бесчисленных, суд состоялся, и признал он толстопята неправым. Постановил: все медведю
Нельзя так жить! Зачем тебе такие мощные обогреватели? – А я жару дома люблю! – Отвечает медведь. – К тому же желаю у себя в хоромах баньку пристроить, чтобы, значит, не выходя из дома, все удовольствия получать. Для того и нужны мне мощные обогреватели. А что у вас холодно – так это мне – тьфу!
Нет, ремонт – дело хорошее, кто же против что скажет? Тем более что котик довел свои хоромы до весьма бедственного состояния. Поначалу-то жильцы и рады были ремонту, но свою ошибку быстренько поняли. Дело в том, что медведь решил сделать перепланировку. Ну, не нравилось ему, как в хоромах горницы располагались: захотел он совсем все по-иному устроить.
Вот из-за этой-то полюбовницы вся сказка и приключилась. Вместе с другом сердешным она валерьянку хлестала, вообще, на его счет полностью жила. А тут денежки иссякли, она котику и мурлычет: – Вот что, милый мой! Ухожу я от тебя, потому как никакого интересу мне теперь жить с тобой нету. Прощай, все было очень мило, но я
