Валентина Ивановна похвалила меня за необычное раскрытие темы, посоветовала брать с меня пример и больше давать воли своим фантазиям. Она уже не в первый раз отмечала мои изложения, все привыкли к этому, но на Галку оно произвело впечатление. Но откуда мне было знать? В том же письме Галка писала, что ей уже тогда хотелось со […]
Здорово я придумала, да! Это же так интересно! Только давай поклянёмся: наши письма – это наша тайна. Никто-никто не должен знать. Поклянешься? Видя, каким азартом горят её глаза, я согласно кивнул головой, хотя до конца не понимал, что же из этого может получиться? На улице заметно стемнело, и в библиотеку потихоньку вползал сумрак, вначале заполняя
В романтических книгах я читал: после объяснения, влюблённые непременно заключают друг друга в объятья и сливаются в долгом страстном поцелуе. Но то в романах. А здесь была школа, тесная коморка, называемая библиотекой, и мы: растерявшийся нескладный мальчишка в коротковатых штанах и в линялой серой курточке, и девчонка – тоненькая, стройная и напряжённая, как натянутая струна.
А я, в свою очередь, беседовал с ними, читая и перелистывая страницы. У меня уже выработалась привычка: ставя книги на полку, я ласково поглаживал корешки пальцами — так гладят любимую кошку или собачку. Удручало лишь одно: книг тысячи и тысячи и живи хоть два века — все их не прочесть. Валентина Ивановна передала мне ключ
А мамино лицо тем временем багровело сильней и сильней, принимая, пугающий нас, синюшный оттенок. В коротких паузах она делала глоток воды и опять заходилась кашлем. Так продолжалось минут десять-пятнадцать. Когда приступ заканчивался, она откидывалась на подушку, вытирала полотенцем мокрые лицо и грудь и несколько минут лежала неподвижно. Потом открывала глаза и говорила: «Ну, кажется, всё…
Не переступая порог, она с преувеличенной мольбой в голосе сказала: — Коля, а ты не ответил на мой вопрос. Я буду ждать. Точно парализованный, я сидел за столом и моргал глазами. После их ухода установилась тишина; мирно, со скрипом, тикали на стене ходики с кошачьими глазками. Тик-так, тик-так, тик-так… И мне вдруг показалось, что в
Обеденный стол придвинут к единственному окну, наполовину занавешенному ситцевыми задергушками. На подоконнике – горшочки с геранью и помидорная рассада. Пол некрашеный, но выскоблен ножом и застлан пёстрыми домоткаными дерюжками. Справа от двери — вешалка. Сейчас на ней, рядом с нашей одёжкой, висят Галкино серенькое пальтишко, знакомое мне по школе, и светло-голубой габардиновый плащ – её
Затем, чтобы меня уже ничто не отвлекало, быстренько переделал домашние уроки и расположился с книгой у окна в большой комнате – там светлее. А в доме тепло, топится печь, мама занялась сортировкой рассады на кухне, и оттуда доплывал до меня терпкий запах от растревоженных помидорных листьев. Тоня ушла к подруге готовиться к экзаменам в техникум,
Я и без Серёжки давно заметил, что она ко мне не совсем равнодушна: то классную доску вместо меня вытрет, то за пособиями в учительскую сбегает, когда я дежурю, то место в клубе займёт перед сеансом или ещё что-нибудь по мелочи. Но разве колотится, готовое выпрыгнуть, сердце при её виде, разве перехватывает дыхание от случайного прикосновения
А в школе на уроке могла неожиданно встать и заявить: «Мария Гавриловна, я вчера пробегала и не успела ваш урок выучить. Вы меня сегодня не спрашивайте, а завтра я вам обязательно отвечу». Учителя только руками разводили. Генка, конечно, прав, но я уже ничего не мог с собой поделать – закусил, как говорится, удила. И ещё
