С трех боков сопка была голой и скалистой, и только со стороны тайги, на пологом склоне, росли ели и лиственницы, а на вершине кустился кедровый стланик. Два камня, каждый с хорошую избу, лежали у подножия. Они были когда-то частью сопки, ее веками подтачивала таежная речушка Ключ, названная так, быть может, еще николаевским гренадером Кузьмой Сиволобовым. […]
Не спалось. Он топтался между костром и балаганом, подставляя теплу попеременно лицо и спину, ждал рассвета и думал, перебирая в памяти узловые события своей жизни. Как тут уснешь и как не задумаешься, если на серьезное фартовое дело решился. У старика Сиволобова в Киренске был просторный пятистенок, захламленный рыбацкими сетями, охотничьими принадлежностями и припасами, своего рода
Еще не рассвело, как Василий впрягся в нарты и пошел к родовому месту. Собаки вели себя спокойно. Ива не отходила от него. Если она не шла искать белку или соболя, то и Хангай никуда не отлучался. Пройдя с километр от сопки с камнями, Василий остановился, огляделся и прислушался. Волки не преследовали. С восходом красного, кровавого
Ночью Василию снились жена и дочери, Галя и Света. Дочери почему-то были очень маленькими, годика по два им, не больше. Ему стало обидно — вот-те раз, растили-растили, а они опять крохотные. Ползают по паласу в большой комнате, по всему видать, в старой квартире в городе Красном Луче. Елки зеленые, загрустил Василий, переезд в Изюм впереди,
Фартило. Василий сбился со счета дней, наручные часы, которые показывали число и день недели, давно остановились и валялись в зимовье на окошке. Вспомнилось ему, что каждый день открывал по банке тушенки, — вот и таежный календарь. Подсчитал оставшиеся запасы и сильно удивился — неделю назад был Новый год. — Ну, Васька, ну ты и ударник!
Неудача с шурфами, нападение шатуна, которого, наверно, подняли из берлоги собаки, только распалили Василия. Без лыж и собак некуда было спешить. Пешком до лагеря трассовиков не дойти и за неделю. Решил он пробить наклонный шурф в самом углу пещеры, откуда, видимо, периодически выбрасывался песок. Он промывался, металл оседал, и предки догадывались, что пещера — гигантская
Конечно, медвежатник из Василия был никакой. Когда-то он видел, как Иннокентий Константинович сошелся с медведем один на один. Тогда они белковали, у Васьки было маленькое ружьишко тридцать второго калибра, заряженное бекасинной дробью. Иннокентий Константинович задержался возле найденной вчера лисьей норы поставить капкан, а Васька пошел по льду замерзшей речки на лай собак, которые, видать, загнали
… Василий видел в зыбком воздухе зимовья человека с широкоскулым старческим лицом. Он беззубо и по-доброму улыбался, голос его звучал проникновенно и участливо: — Жив, однахо. Совсем плох. Говорил, говорил, Кешку Сиволобова вспоминал, жену Антонину, дочерей… Ай-я-я-яй, давно не кушал, цингой заболел… — Ты — Хозяин? — спросил Василий, а сам подумал: вон ты какой!
Суд назначили на понедельник, и поэтому Алексей Грахов в воскресенье уже был в Москве. Вернулся из деревни от тетки, где провел почти весь отпуск — выпивал по утрам кувшин теплого парного молока, косил до рези в позвонках высокую, едва ли не по пояс траву, таскал на горох красавцев язей, собирал грибы-ягоды. Искал занятие по душе
Крахов (часть 6) Читать далее »
Грахов бродил по старым, обреченным на снос переулкам. Когда Алешка был совсем маленьким, он водил его сюда, в тихие, зеленые места, где жизнь, устоявшаяся за долгие годы, вблизи надвигающихся на нее новых, белых громадин казалась зыбко-временной. Они ходили сюда смотреть на бульдозеры и экскаваторы, нередко видели, как строители, освобождая место под очередную коробку, разбивали стальной
Крахов (часть 5) Читать далее »
