Можно же не так сразу, не одним махом и не с ущербом для здоровья, во всяком случае… Ведь то, что делала Клава, - это было в десятки раз серьезнее и хуже ее Шикотана. Но она не решилась призывать в помощники Людмилу - та слишком была прямолинейна, как и ее мать, да и Клава никогда бы не простила Евдокии Степановне такого шага.
Выручил ее случай. Больше по инерции, нежели с какой-то целью читала Евдокия Степановна объявления на улицах, и вдруг ее внимание привлекло обращение к пенсионерам идти торговать газированной водой. Главное - пенсия сохранялась и гарантировалась вполне приличная
Можно же не так сразу, не одним махом и не с ущербом для здоровья, во всяком случае… Ведь то, что делала Клава, - это было в десятки раз серьезнее и хуже ее Шикотана. Но она не решилась призывать в помощники Людмилу - та слишком была прямолинейна, как и ее мать, да и Клава никогда бы не простила Евдокии Степановне такого шага.
Выручил ее случай. Больше по инерции, нежели с какой-то целью читала Евдокия Степановна объявления на улицах, и вдруг ее внимание привлекло обращение к пенсионерам идти торговать газированной водой. Главное - пенсия сохранялась и гарантировалась вполне приличная зарплата.
Спустя несколько дней Евдокия Степановна получила в заведование аппарат с газировкой и освоилась управляться с ним так, словно всю жизнь только то и делала, что утоляла жажду москвичей. Поначалу она стыдилась новой работы - что-то усматривала предосудительное в таком занятии, боялась встретиться со знакомыми с фабрики, но потом успокоилась - мало ли что могут подумать, она же не ворует, а работает. Ну, скажет какая-нибудь особа, мол, стала наша Москвасфера, дарагой наш Евдаким газировщицей, но зато в другом деле у нее совесть будет чиста.
«Вот теперь, дорогая моя подружка, голыми руками меня не возьмешь»,- торжествовала она и строила планы разговора с Клавой, основной целью которого было заставить ее жить так, как прежде.
Евдокия Степановна утаила от соседки новое свое занятие - для большей неожиданности. И когда наступил день очередного откладывания на дачу, она положила перед Клавой ровно столько же, сколько внесла она, и тут же рассчиталась с недоимкой прошлого месяца.
- Еще немного, и мы - хозяйки участка! - воскликнула Клава и осеклась, видимо, почувствовав что-то неладное, спросила: - А откуда у тебя столько денег?
Евдокия Степановна рассказала и попросила Клаву больше не скаредничать. Та покачала головой и усмехнулась:
- Ох, и умна ты, Москвасфера, ох, и умна!
- Не называй меня так, прошу тебя.
- Я же любя.
- Любя или не любя, но мне неприятно.
- Ладно, не буду. Не обижайся, - сказала Клава таким тоном, словно в ее власти было решать, обижаться или не обижаться Евдокии Степановне.
Вечером следующего дня Клава не пришла с работы, появилась лишь в одиннадцатом часу ночи. Она вбежала в комнату Евдокии Степановны возбужденная, с ликующим блеском в глазах и, хлопнув себя по бедру, воскликнула:
- Здесь, здесь у нас с тобой участок, - она для убедительности еще похлопала, - вот здесь, в кармане. Взяла все-таки в кассе взаимопомощи и помчалась. А хозяева мнутся, мол, картошку посадили, овощи. Черт с ними, говорю, овощами-то, потом заберете. И яблоки - забирайте. Все забирайте! Согласились, документы оформлять будем. Теперь мы с тобой, Дуня, дачницы-помещицы…
А Евдокия Степановна не обрадовалась. Если раньше затея с дачей казалась ей недоразумением и была еще возможность каким-то образом выйти из игры, была надежда, что Клава пошумит, побегает и откажется от своих планов, но теперь она поняла, насколько это серьезно.