Когда Ольга и Таня появляются на крыльце, он уже обосновался на руках отца и беседует с ним на греческом языке. Таня приветствует отца тоже по-гречески. Дети очень легко, может, даже совершенно незаметно для себя, переходят с одного языка на другой - говорит так отец, так говорят и они. А к Ольге в подобные мгновения нет-нет да и вернется надоевшая, неприятная мысль, что они почти ничем не похожи на нее, что они такие же смуглые, как Георгий, что они, наконец, больше его дети, чем ее, и что этот остров - конечно же, их родина. Родина и для Тани, хотя та
Когда Ольга и Таня появляются на крыльце, он уже обосновался на руках отца и беседует с ним на греческом языке. Таня приветствует отца тоже по-гречески. Дети очень легко, может, даже совершенно незаметно для себя, переходят с одного языка на другой - говорит так отец, так говорят и они. А к Ольге в подобные мгновения нет-нет да и вернется надоевшая, неприятная мысль, что они почти ничем не похожи на нее, что они такие же смуглые, как Георгий, что они, наконец, больше его дети, чем ее, и что этот остров - конечно же, их родина. Родина и для Тани, хотя та родилась в Москве.
Микис и Георгий усаживаются на переднем сиденье, и Ольга замечает, что муж с тревогой посматривает на нее в зеркало. Ловит взгляд, пытливо всматривается в глаза...
Основания для этого есть. Вчера за ужином он неожиданно снова завел разговор о том, где дети будут получать образование - в Советском Союзе или где-нибудь на Западе. Казалось бы, дело это раз и навсегда решенное: в Москве, только в Москве! Но нет же, Георгий, в который раз вернулся к нему...
- Если ты забыл свои слова, - сказала она, - я могу напомнить их. Если ты отказываешься от своего обещания, значит, ты нечестный человек. Я приехала сюда, потому что ты обещал: со временем вернемся в Союз, купим в Москве квартиру, в Москве же будут учиться дети.
- Не сердись, Ольга, - он не очень-то естественно при этом улыбнулся. - Я подумал, что ты уже передумала...
- Твои каламбуры совершенно неуместны: я никогда не передумаю, и не питай на этот счет никаких надежд. - Она встала из-за стола и в наступившей тишине, которую лишь изредка прерывало поохивание Лепши, ушла в свою комнату...
И теперь ей хочется отвести взгляд, бездумно смотреть на мелькающие в зелени и цветах особняки и виллы - до того после вчерашнего на душе скверно. И все же она ловит взгляд мужа в зеркале и ободряюще ему улыбается: пусть думает, что ей хорошо...
Море здесь голубое, по-настоящему прекрасное - так и зовет оно в свои медленные и теплые волны, которые лениво накатываются на низкий берег, а затем отступают назад, оставляя на песке радужно мерцающую пену. Ольга любит море, возле него она веселеет, и Георгий знает об этом. Они приезжают сюда каждое утро, разве что какое-нибудь чрезвычайное происшествие помешает - неожиданный вызов к больному, отъезд, болезнь или же совершенно плохая погода.
Появление Ольги на пляже нередко вызывает примерно такое же удивление и любопытство, какое бывает у наших людей, приехавших в большой город, скажем, в Москву, и увидевших там впервые темных африканцев, у котрых, порой, черные перчатки кажутся светлее кожи. У островитянок нет таких зеленоватых глаз, как у Ольги, не говоря уже о веснушках, покрывающих ее тело так обильно, что их не в силах скрыть никакой загар. Даже в России такой урожай - редкость. Щедро рассыпанные на скуластом лице, они придают ему то мальчишески задорное выражение, которое, как ни странно, бывает чаще у девушек и молодых женщин, чем у ребят, и поэтому, если Ольга улыбается - это получается настолько мило и заразительно, что все, кто смотрит на нее в такой миг, тоже невольно начинают улыбаться.
По утрам Георгий разминается на берегу, Ольга с детьми плещется на отмели. А после полудня, если бывает свободное время, они приезжают сюда вдвоем. В эти приезды Георгий любит подразнить ее, называет зеленой лягушкой. Ольга - к нему, они брызгаются как дети, и когда он поддается, позволяет догнать себя, она шутливо-строго спрашивает:
- Так кто я? Кто я?
- Конечно, зеленая лягушка! - отвечает Георгий, а уж когда она совсем насядет на него, он окончательно сдается: - Нет, ты не зеленая лягушка, ты, - здесь делается пауза, - ты - Василиса Прекрасная...
И когда он злится, тоже называет лягушкой. Только тогда он, видный мужчина, обаятельный и по-своему красивый, вдруг становится неузнаваемым - в глазах, черных и непроницаемых, посверкивает огонек ненависти и беспощадности, лицо сереет, кажется cовершенно чужим и почему-то кривоносым.
Таким она видела его несколько раз, но, пожалуй, на всю жизнь запомнился день, когда три года назад, измучившись, истосковавшись по Родине, решила бросить все и уехать с детьми в Москву. Тогда Лепша, обливаясь слезами, целовала и целовала Микиса и Таню, а Георгий стоял на крыльце, на самой верхней ступеньке и кричал:
- Куда ты, зеленая лягушка, едешь? Ты будешь жить там с двумя детьми, без квартиры! Кому ты там нужна?
Нет, снести такое было невозможно - она высказала ему все, что думала, и сделала это, к своему удивлению, совершенно спокойно:
- Тебя Россия выучила, сделала культурным человеком. Прошу прощения, хотела сделать... Она тебя столько лет грела и кормила! Думаешь, потому, что ей делать больше нечего, потому что ей богатство девать некуда? У России есть - Россия делится последним, если надо. А ты, неблагодарный...
Больше она ничего не могла сказать, заплакала, и плакала все время, пока ехала с детьми до столичного аэропорта, плакала и там от неутихшей еще боли и нахлынувшей потом радости, когда вошла в самолет, советский лайнер, вылетавший рейсом SU 508 в Mоскву…
3автракают они на открытой веранде,. 3десь, под пологом из винограда, приятно-прохладно, свежий воздух, которым хочется дышать и дышать, сухо шуршит бамбуковая штора - ее то и дело тревожит Лепша, бегая на кухню. Наконец, собрав стол, и она успокаивается, занимается детьми, не вмешиваясь n разговор доктора Папаса с женой - они говорят о своем, в основном о пациентах, о болезнях.
- Да, чуть не забыла, - говорит Ольга, доставая из кармана халата конверт. - Вчера написала Валентине, ты читать станешь? Может, добавишь от себя несколько слов?
Рука Георгия, загоревшая, мужественная, с черными челочками на пальцах, инстинктивно вскидывается навстречу письму и - замирает; пальцы сжимаются, хрустнули - не от досады ли - и охватывают горлышко бутылки с рябой от медалей этикеткой. Красное игристое шипит в бокале, пузырьки винного газа прилипают изнутри к стеклу, а снаружи оно запотевает сразу, на глазах. «Охладись, остынь немного!" - торжествует Ольга.
Маленькая месть за вчерашнее удалась. Ольга еще вчера предвкушала сегодняшнее торжество: письмо было написано самому нежелательному в данной ситуации человеку, - ведь именно Валентина помогла ей в трудную минуту в Москве. К тому же, Георгий, как и всякий островитянин, безумно ревнив, и Ольга, зная об этом, все письма, свои полученные, под разными предлогами показывает ему: пусть он зря не думает ничего лишнего. Георгий понимает, что это - своеобразное предупреждение ему, и находит в себе силы обуздать ревность и любопытство, и единственно достойный выход из щекотливого положения.
- До вечера терпит? Если надо, я могу прочесть. Сейчас мне некогда, я на рудники еду.
- 3ачем?
- Будем обследовать условия труда молодых горняков.
- Цифорос что-нибудь готовит? - Цифорос - руководитель местной единой демократической организации молодежи, давний друг и товарищ Георгия.
- Нет, это не его идея. Кстати, он тоже едет со мной. Организация вместе с профсоюзом обследует все рудники страны, а это очень важно - почти все они принадлежат иностранным компаниям, которые, разумеется, за энозис... В укреплении нашей независимости они видят угрозу своим интересам!..
«А я к нему с письмом", - думает Ольга. Да, в характере Георгия все круто замешено - любовь и самолюбие, чувство чести, собственного достоинства каким-то странным образам соседствуют с предрассудками, в атмосфере которых он вырос. Он трудится с утра до ночи, не только лечит людей, но и ведет большую общественную работу, видя смысл ее прежде всего в том, чтобы не победил фашизм в его маленькой стране. Он храбрый человек, его не пугают угрозы, анонимки, шантаж - без него не обходится ни одна демонстрация, ни один митинг, ни одно дело, которое служит независимости, прогрессу и, в конечном счете, счастью людей: его хотят на маленьком острове нисколько не меньше, чем в большой и могущественной стране. Ольга рада помочь ему, но она - иностранка, ей нельзя участвовать в политической жизни острова, да и Георгий в ее советах и помощи не нуждается, считая, что их борьба - дело сугyбо мужское.
После завтрака они идут вниз, каждый в свой кабинет, надевают неизменно свежие, идеально выглаженные халаты и шапочки, вместе делают обход. Вначале заходят в две небольшие комнатки, oбращенные окнами к морю. Это палаты Ольги, ее затея - два года назад отвоевала у мужа угловое помещение, разделила пополам: для мальчиков и девочек... Она вместе с Георгием окончила в Москве медицинский институт, защитила диссертацию, но права на лечебную практику у нее еще нет. Правительство не приглашало ее как специалиста, разрешения нужно добиваться, и Георгий, естественно, - против. Впрочем, это не совсем так, потому что он ценит ее опыт и знания, часто советуется с нею, а против потому, что живут они вполне обеспеченно, на острове женщины практически не работают где-либо вне стен своего дома, потому что могут подумать: доктор Папас не в состоянии прокормить семью. Вот и состоит Ольга при нем в качестве медицинской сестры, помощника без прав и постоянных обязанностей - вся ее деятельность долгое время для Георгия была не более чем оригинальным женским капризом...