Даша не появлялась в казарме на краю станции уже неделю. Если дали ей комнату, рассуждал Шишкин, она взяла бы вещи. А не случилось с ней что-нибудь? Потом подумал: что может случиться, не война ведь. Правда, пошаливает всякая шпана, но, если бы что-нибудь такое, он давно бы узнал. То, что он так встревожился, было для него ново и непонятно. Все-таки она нравилась ему, и он желал, чтобы начальники, от которых зависит ее дело с комнатой, не особенно спешили.
Среди ночи он вскинулся - снилось, будто немец сверху на него кидает бомбы. Он даже видел лицо пилота в очках, его
Даша не появлялась в казарме на краю станции уже неделю. Если дали ей комнату, рассуждал Шишкин, она взяла бы вещи. А не случилось с ней что-нибудь? Потом подумал: что может случиться, не война ведь. Правда, пошаливает всякая шпана, но, если бы что-нибудь такое, он давно бы узнал. То, что он так встревожился, было для него ново и непонятно. Все-таки она нравилась ему, и он желал, чтобы начальники, от которых зависит ее дело с комнатой, не особенно спешили.
Среди ночи он вскинулся - снилось, будто немец сверху на него кидает бомбы. Он даже видел лицо пилота в очках, его тонкогубую, резиновую улыбку, когда Шишкин не мог сдвинуться с места, чтобы прыгнуть в свежую воронку с сизоватым дымком на дне. «Что ж ты, гад, делаешь, ведь все уже закончилось!» - кричал Шишкин.
Наяву же за окном грохотал товарный поезд. «Экая муть плетется и плетется», - с облегчением подумал он и потянулся к стулу, на который на ночь клал кисет с табаком.
- Не спится, Пармен Парменович? - услышал он голос Даши.
- Да снится тут всякое…
- Я в командировке была, а вы все время спали на полу? Конечно, там приснится что угодно.
Товарный прошел, стало слышно, как шумит тополь перед казармой, на потолке ползали тени его ветвей. Шишкин не стал сворачивать цигарку: одна канитель, да и курить при Даше, среди ночи, неучтиво. Он отвернулся к стене, укрылся шинелью с головой и попытался уснуть.
Прогрохотал еще один товарняк, и снова все утихло. Даша молчала, но он чувствовал - она готовится что-то сказать. Затем, словно его сюда приглашали, подкатил к казарме маневровый и, посвистывая, стал катать туда-сюда вагоны. Было хорошо слышно, как ругаются между собой стрелочки или составители. Он снова потянулся к кисету, и в этот момент ему почудилось, что Даша всхлипнула. Приподнял голову - точно, уткнулась в подушку.
Он не знал, как все произойдет, но знал, что у ночи этой предопределен исход. Привет Шишкину. Будет выпита Таискина бутылка - прости, Таисья Денисовна, живому ведь - о живом. И, быть может, вещей окажется твоя примета: два вихра - две жены…
5
Ночь эта была.
Но после нее ничего существенного в жизни Шишкина не произошло. Даша стала приходить совсем редко, как правило, поздно, когда он уже спал.
- Хороший ты человек, Пармен, - как-то сказала она ему. - Добрый, хозяйственный, не записной пьяница, одним словом, положительный. Но вот не любим мы друг друга. Не вздумай убеждать, что это не так. Знаю: так это, так… С одиночества потянулись друг к другу, живые ведь… У меня тогда день рождения был, и никто - ни одна живая душа не вспомнила об этом. Может, потом и любовь придет или привычка, а пока, пока пусть будет так, как есть.
- Пусть будет так, - согласился Шишкин, подумав, что она права.
Мастерская вышла на славу. Снаружи он обшил ее горбылем, изнутри стены и потолок одранковал, обмазал глиной вперемешку с соломой, настлал пол, сложил печку - любой мороз не страшен. И крышу поставил двускатную, шалашиком, а не плоскую, с которой здесь, на станции, это сооружение проезжие люди могли принять наверняка не за мастерскую, да еще злились бы, что стоит оно за перронной оградой.
Она выходила на восток и запад - зимой не будет холодно, а летом - жарко. Верстак он расположил возле западного окна - в нем виднелся город на холме, полыхала над ним вечерами сочная осенняя заря. А на печке булькала клееварка, распространяя приятный - на вкус любителя, конечно, - запах столярного клея.
Дорвавшись до работы, по которой давно истосковалась душа, Шишкин шаркал рубанком, сколачивал молотком нехитрую, но добротную мебель строевцам: табуретки, столики, шкафчики, и напевал один и тот же куплет, приставший к нему неизвестно когда, но прочно, будто навсегда. Само срывалось под стук: «Артиллеристы! Сталин дал приказ: артиллеристы, зовет Отчизна нас! Из сотни тысяч батарей, за слезы наших матерей, за нашу Родину - огонь, огонь, огонь!»
Так в хлопотах Шишкин не заметил, как отполыхали осенние зори, задождило, посерели короткие дни.
Иногда заходил Строев, садился поближе к теплу, грел над печкой бескровные интеллигентские руки, говорил о делах, о вокзале, проект которого вот-вот должны утвердить - да все не утверждали. Однажды он зашел необычно мрачный, озябший, в задубевшем под дождем плаще. Пристроился к печке поврежденным под Воронежем плечом и долго наслаждался теплом, ахая.
- Лучше меня живешь, Шишкин, - сказал он.
- Так ведь ты начальник, Анатолий Иванович. А хороший начальник - он всегда плохо живет. Думать приходится не о себе одном…
- Философ, - усмехнулся Строев. - То-то и оно - думать не о себе одном. А у тебя на погоду ногу ломит? Ноет она у тебя, болит или как?
- Бывает и ноет, и ломит, когда как, - уклончиво ответил он, теряясь в догадках, куда клонит Строев.
- Тепло у тебя, спокойно. Женой какой обзавелся, умеешь все-таки устраиваться, дьявол!
- Никакая она мне не жена, Анатолий Иванович.
Строев не поверил, пригрозил пальцем, мол, так мы тебе и поверили, а потом, прищурившись, посмотрел на него и спросил:
- А не захотел ли ты здесь, Пармен, как говорится пересидеть горячие дни борьбы за коммунизм? Не стать ли тебе у нас комиссаром?
Под этим взглядом Шишкину стало не по себе. Никто и никогда в жизни не считал его сачком, никогда и нигде он не сачковал, так что за такие слова было впору и обидеться. Он догадался, о каком комиссарстве идет речь - парторга поезда перевели на какую-то другую работу, понял, что от него требуется сегодня большее, нежели сколачивание мебели строевцам, и подумал не без сожаления, что жизни в столярке - привет…
- У меня, Анатолий Иванович, ведь и семилетки нет. Неполных шесть классов, можно считать, пять…
- Не умеешь кривить душой, не получается это у тебя. И не учись этому. Ты фронтовик, а не шкура какая-то. Не мне тебе объяснять. А насчет протоколов - Варя Дубинина будет писать. Она грамотная женщина, поможем, о чем речь… Короче: сегодня вечером собрание. И пойдешь бригадиром на прокладку пути.
- Я?! - удивился Шишкин. - Не согласен. Какой из меня бригадир? Лучше тогда рабочим.
- Ну иди рабочим, к Варе Дубининой, - равнодушно сказал Строев.