Глава двадцать вторая
В карманах у Ивана Где-то не было ни копейки - все деньги выгребла доблестная милиция. Деньги небольшие, остатки от недавних гулянок на халявные доллары, но хватило бы перекантоваться несколько дней. После ментовки пирожок с ливером - и тот недосягаемая мечта. Ничего не скажешь, подчистую сработали. И, как назло, засосало под ложечкой - если в кармане ни гроша, всегда почему-то есть хочется. Эту закономерность он сполна познал еще в детстве. Эх, подумалось вдруг ему, был бы рядом Володька Хванчкара, взяли бы немецкую губную гармошку и пошли по Руси нищенствовать...
Еле
Глава двадцать вторая
В карманах у Ивана Где-то не было ни копейки - все деньги выгребла доблестная милиция. Деньги небольшие, остатки от недавних гулянок на халявные доллары, но хватило бы перекантоваться несколько дней. После ментовки пирожок с ливером - и тот недосягаемая мечта. Ничего не скажешь, подчистую сработали. И, как назло, засосало под ложечкой - если в кармане ни гроша, всегда почему-то есть хочется. Эту закономерность он сполна познал еще в детстве. Эх, подумалось вдруг ему, был бы рядом Володька Хванчкара, взяли бы немецкую губную гармошку и пошли по Руси нищенствовать...
Еле дождавшись открытия сберкассы, которая располагалась в одном здании с его любимым 75-м почтовым отделением, Иван Петрович задумал снять со счета весь аванс за последнюю книжку. Работница сберкассы Серафима Аркадьевна, которую он знал не один год, а она - его, попросила вдруг переписать расходный ордер.
- Подпись не сходится, - объяснила она.
Иван Петрович заполнил еще один квиток, со всем старанием расписался, но от напряжения рука задрожала и вывела черт знает что. Пришлось заполнять еще один. На этот раз расписался размашисто, без всякого старания.
Серафима Аркадьевна вертела расходный ордер и так и сяк, улыбалась приветливо и отрицательно качала головой.
- Не сходится, - извиняющимся тоном сказала она.
- Серафима Аркадьевна, милая, да разве вы не знаете меня? - взмолился он.
- Иван Петрович, не отрицаю, что знаю вас, однако подпись не сходится.
- Как же так, - расстроился Иван Петрович, опять усаживаясь за стол заполнять квиток.
И снова Серафима Аркадьевна приветливо улыбалась, но отрицательно кивала головой.
- У меня в кармане - ни гроша, понимаете ли вы это?
- Охотно верю, - согласилась Серафима Аркадьевна. - Но я не могу выдать деньги. Может, у вас паспорт с собой и тогда попросим разрешения у заведующей переоформить вклад и выдать новую сберкнижку?
- А заведующая здесь?
- Да.
- Где она?
- Перед вами.
- Так за чем же дело стоит, Серафима Аркадьевна?!
- Но у вас же нет паспорта.
Она сказала это таким тоном, словно знала, что у него вообще нет его. Не в данный момент отсутствует, а вообще нет никакого паспорта. Серафима Аркадьевна умышленно устроила возню с расходными ордерами, и в этом Иван Петрович убедился, когда к сберкассе подкатила милицейская машина и навстречу ему бросились два мента со стволами наизготовку.
- И вы, святая простота?! - Серафима Аркадьевна любила поэзию и историю - Иван Петрович решил напомнить ей об этом как можно больней.
- Простите меня, Иван Петрович. Ради Бога простите, - говорила она ему вслед, когда его уводили, и в глазах у нее стояли слезы.
Его поместили в обезьянник вместе с бомжами, проститутками и карманниками. Он раньше бывал в обезьянниках, в том числе и в том, куда его поместили. Публика была не ахти какая, кто-то кому-то дал в рожу, подозревался в преступлениях, шлялся по столице без документов или не рассчитал возможностей в кабаке и попал за решетку пьяным и задолжавшим. Бродяг всегда тут было полно, встречались среди них и дамы, но чтобы в обезьянники толпами заталкивали раскрашенных, полуодетых и пропитанных духами проституток - такого придонного винегрета на его памяти не было.
Одна из них вплотную подошла к поэту и, дыхнув шашлычным зловонием, произнесла:
- Что-то фотка твоя мне очень знакома. Может, был моим клиентом? У меня память девичья, всех не помню, - она захохотала и вместе с нею заржало все стадо служительниц похоти. - Я - Машка-street, дарю всем СПИД. Ты должен, если я не ошибаюсь, хорошенько меня запомнить.
- Да это же поэт Иван Где-то! - воскликнула высокая девица с роскошными волосами.
Он хотел дать отповедь Машке-street на фене, но какая-то явно библиотекарша, подрабатывающая от безденежья панельным извозом, опознала его. Надо было заявить, что его все принимают за поэта, но на него с искренней радостью смотрели голубые глазищи, и он стушевался перед красавицей. Девица была прекрасна, как храм, и сознание того, что она по причине задержки зарплаты вынуждена торговать своим телом, еще больше ввергало его в смущение, словно прежде всего он был виноват в том, что выдача на руки его книг и книг многих тысяч таких же авторов больше ее не кормит. К библиотекарям, сеющим за нищенскую зарплату вечное, разумное, доброе, у него всегда было трепетное отношение. Это были святые служители культуры, но нашлись негодяи, которые польстились и на их гроши, оставив их на многие месяцы без зарплаты.
- Иван Петрович, извините меня за мое окружение, вы выступали у нас в библиотечном институте. Мне тогда очень понравились ваши стихи. Вы один из моих любимых поэтов...
Все, что происходило теперь с ним в обезьяннике, казалось сном. Среди грязи и порока, греха и духовного убожества отыскалась новая Магдалина и вела с ним беседу о поэзии.
- Я так рада, так рада, что вы живы, - говорила Магдалина, непроизвольно и нежно поглаживая его по предплечью. - Когда сообщили, что вы умерли, я плакала целый день... Но погодите, - глазищи у нее еще больше округлились, - я же была на ваших похоронах! Две роскошные розы положила вам в изголовье и поцеловала лоб. Он был холодным....
- Я находился в летаргическом сне, - прошептал Иван Петрович, не желая, чтобы по поводу его чудесного воскрешения возникала дискуссия в обезьяннике.
- А как вы здесь оказались?
- Длинная история.
- Насколько я знаю, у нас есть тут немного свободного времени. Или вы не желаете говорить с такой, как я?
- Господь с вами. Как вы можете так обо мне думать...
Они забились в уголок, сели на корточки, опершись спинами на стены, причем Иван Петрович удивился, как ей это удалось в своей супермини в обтяжку. Более того, заскрипев капроном, ее коленки теперь торчали у него перед носом - все-таки он был живой человек, не половой гигант, но и не портач с эректильной дисфункцией. Поэтому он, пересиливая себя, не смотрел на них, не отрывая взгляда от ее лица - вот уж действительно им нельзя было налюбоваться. Нежная кожа, пухлые детские губы, приветливая добрая улыбка никак не увязывались с родом ее занятий. Она была так красива и привлекательна, что Иван Петрович заподозрил ее появление в результате непонятных интриг своего двойника. Как бы невзначай он прошептал пароль «Кобир», и тут же включилась система сканирования ее мыслей.
«Господи, ну зачем его сюда?.. Ладно уж мы, профурсетки, поневоле или в погоне за удовольствием... Но он? Ведь он же талантливый, он же твой, Господи! Ты спас его от смерти, чтобы таскать по обезьянникам?.. Так у него и квартиру отобрали? Ему и жить, бедняге, негде... Какие же сволочи мы, бабы... Надо дать ему свой адрес и телефон, если он правильно расценит это... У меня нет брата, так пусть он будет мне братом, а ему - сестрой. Он ведь тоже, как и я, детдомовский. Если не сестрой, то буду его любовницей, женой... Кем угодно - прислугой, рабыней...»
Тут вошел сержант и, глупо улыбаясь, объявил:
- Иван, где ты, на выход...
- Не где ты, а Где-то! Стыдно не знать! - одернула сержанта Магдалина и, порывшись в сумочке, протянула визитную карточку Ивану Петровичу. - Звоните, заходите, если не сочтете это унижением.
- Опять вы за свое, - попенял ей на прощанье и поблагодарил за карточку.
Сержант привел его к капитану, который и глазом не повел в сторону задержанного. Иван Петрович мог, разумеется, на подмогу пригласить двойника и покинуть пределы отделения милиции, однако решил с держимордой потягаться сам. Тот перебирал на столе какие-то бумажки, а Иван Петрович стоял. «Кобир» - мысленно произнес он, и ему стал слышен внутренний голос капитана.
«Обещала, б.., не обидеть, если посадить этого мудака за мошенничество или в дурдом. И за попытку снять со счета чужие деньги. За год пребывания - тысяча зелененьких. Ишь ты, сколько расходных ордеров подписал. Все они пойдут в прикуп, в прикуп... А ведь обманет, сука!.. А этот пусть постоит, с ноги на ногу переминается...»
- Может, я сяду? - предложил поэт.
- Сядешь, ой, как сядешь, - засмеялся капитан, распространяя по комнатенке запах свежей водки.
- И сяду, - сказал Иван Петрович и на самом деле сел на стул.
- Встать! - заорал капитан, выкатив покрасневшие от гнева глаза.
«Встать!» - в свою очередь приказал поэт через свой компьютер, и капитан вскочил, вытянувшись в стойке «смирно». «Строевым, с отданием чести пустой голове, на месте вдоль стены - ша-агом марш!» - скомандовал Иван Петрович, и капитан, отдавая честь самому себе, не жалея ботинок, приступил к строевому шагу. Исполнять такой шаг на месте при такой грузной комплекции да еще в тесной комнатенке было чрезвычайно трудно - от напряжения он сразу же взмок, и капли пота залили красное лицо.
«Ать, два, ать, два...» - таков был внутренний голос капитана. Должно быть, подумал поэт, я вообще вырубил его очень скромные извилины. Пусть разомнется, застоялся... Иван Петрович как бы отмотал ленту его сознания назад, до того момента, когда капитан читал заявление гражданки Лапшиной-Где-то В.С., проживающей в г. Лимитграде, улица Варвары Лапшиной, дом 10. кв.1-64. Для него было новостью, что Варварьку принадлежал теперь весь шестнадцатиэтажный дом - так с какой же стати ей понадобилось лишать его последнего пристанища?
«После смерти моего мужа, знаменитого поэта Ивана Петровича Где-то, в нашем городе объявилось несколько мошенников, выдающих себя за него. Особенно меня донимает один из них, на самом деле очень похожий на моего безвременно усопшего мужа. У этого Лжеивана есть справка от вице-президента этой страны, что он, Ваня-бульдозерист, является защитником Белого дома. Этот Ваня-бульдозерист утверждает, что каким-то образом выбрался из могилы, потому что его, как Гоголя, похоронили, когда он находился в состоянии летаргического сна. Обманным путем проникнув в мой дом, мошенник выкрал сберегательную книжку из архива моего покойного супруга и бежал.
Прошу оградить меня от домогательств мошенников, выдающих себя за поэта Ивана-Где-то, особенно от мошенника по кличке Ваня-бульдозерист. Прошу также возбудить уголовное дело по фактам мошенничества или же направить самозванцев на принудительное лечение в психиатрическую больницу...»
- Хорьков, что ты как конь тут растопался? - в комнатенку заглянул начальник отделения Семиволосов.
Однако капитан, не обращая внимания на начальство, продолжал рубить строевой шаг.
- Что это с ним? - спросил Семиволос у Ивана Где-то.
- Не знаю, - пожал плечами тот. - Сидели, вроде бы нормально беседовали. Вдруг вскочил, заорал «Встать! Шагом марш...» и пошел куролесить.
- Пусть маленько прогуляется, а вас, Иван Петрович, прошу ко мне, - сказал Семиволос и по-дружески, взяв поэта под руку, повел в свой кабинет. Они были знакомы, так как Аэроплан Около-Бричко регулярно писал на Ивана Где-то доносы. Два-три раза их пути пересекались не в служебном формате - один раз в Центральном доме литераторов и не менее двух раз в кафе «Лель» на проспекте Мира. Освежали, как принято выражаться в литературных кругах, пасть шампанским.
Семиволос, показал поэту на стул, сел за стол тяжело. Перевел дух и спросил:
- Иван Петрович, скажи, как на духу, как тебя угораздило жениться на Варьке Лапшиной?
- Как на духу отвечаю: не женился я на ней. Когда лежал в больнице, она повела под венец с моим паспортом вместо меня своего родного отца.
- Ух ты!
- А потом закопала тебя на Хохряковском кладбище живьем?
- Похоронила. То ли в гипнозе, то ли в летаргическом сне.
- Она - главарь одной очень опасной банды. Твоя фамилия нужна ей как прикрытие, мол, она несчастная вдова известного поэта, а не бандитка. У нее за считанные месяцы проснулись хищность, жестокость, ненасытность... Продает технический спирт вместо питьевого. В этот момент она устраивает через папашу аренду автоколонны. Для челночных рейсов не с барахлом, а с наркотиками. У нее все куплено-перекуплено. Ты для нее представляешь угрозу, и она ни перед чем не остановится, чтобы засадить тебя в дурдом или же заказать киллеру.
Раздался требовательный междугородний телефонный звонок. Семиволос снял трубку. Иван Петрович без всякого компьютера узнал голос участкового Триконя:
- Товарищ подполковник...
- Майор, - поправил Семиволос
- Товарищ подполковник...- настаивал на своем Василий Филимонович.
- Вася, я же тебе сказал: майор. Со вчерашнего дня повысили в звании.
Иван Где-то только теперь обратил внимание на одинокие звезды на его погонах. Семиволос снял с них подполковничьи звезды, и теперь там, где они были, материал погон был потемнее.
- Товарищ... майор, это из-за меня? - спросил Триконь.
- Не болтай ерунду. Что тебе так приспичило?
- Здесь, товарищ Семиволосов, произошел государственный переворот. Самый настоящий.
- Ну и что? Сейчас у нас везде происходят государственные перевороты и самые настоящие. Я же тебе как сказал: замри, отдохни, если понадобишься - вызову.
- А если не понадоблюсь?
- Вася, успокойся. Мне сейчас не до тебя.
- Товарищ ма...
И связь прервалась.
- Вот как раз ваш участковый звонил. Написал бы рапорт, что твой паспорт по ошибке аннулирован... Теперь придется напрямую от себя давать указание начальнику паспортного стола, чтобы выдали паспорт. Семь бед - один ответ, не так ли?
- Но если это противоречит каким-то вашим служебным нормам...
- Ну и что если противоречит? Вон Вася звонит: государственный переворот, а мы паспорт не можем выдать? Фотографии с собой? Нет. Марш сфотографироваться и - ко мне.
Глава двадцать третья
Бывшего лучшего участкового лучшего столичного отделения милиции сильно расстроило известие о разжаловании любимого начальника в майоры. Даже слова Семиволоса о том, что сейчас везде государственные перевороты, не так впечатлили. Он не сомневался, что Семиволос пострадал из-за него.
Дед Туда-и-Обратно столько невероятного порассказывал про окурултай-икувырк, что Василий Филимонович пришел к такому же выводу: враги народа наконец-то захватили власть, творят, что хотят, и окорота им никакого нет и не предвидится. Вот и пошел звонить начальнику, сообщить о государственном перевороте и тяжком преступлении - расчленении страны. Но весть о разжаловании так его оглушила, что он даже не поинтересовался у начальства насчет дальнейших указаний.
Увы, они ему совершенно не требовались: в переговорный пункт вбежали люди в штатском, заломили руки и затолкали в машину. Работница переговорного пункта безуспешно пыталась узнать у них, кто будет платить за междугородний, точнее, международный разговор.
Ехали они совсем недолго, но до Белого домика не доехали - остановились у серого пятиэтажного здания, которое еще со сталинских времен называлось НКВД. Василия Филимоновича вытащили из машины и, хотя он не сопротивлялся, по родной ментовской привычке согнули в три погибели и поволокли в дом. Поднялись на лифте на пятый этаж, приволокли в какую-то приемную с полковником в синих гэбэшных погонах, который тут же доложил начальству о том, что задержанный доставлен. Полковник кивком головы показал умельцам в штатском на дубовую дверь, на которой пахла свежей краской золотистая табличка «Оминистр огосударственной обезопасности Ошараш-Ишеварнадии огенерал-ошамхал Осуч Идекар Окантора Иглыбкобура...»
Вот чего Василий Филимонович не чаял, так это увидеть в кабинете бывшего капитана милиции Сучкарева в форме генерала армии - по четыре больших звезды на плечах и брильянтовая маршальская в галстуке.
- Ты гля! - воскликнул министр. - Опять Васька Триконь!
Велев своим нукерам оставить их, Сучкарев прошелся по кабинету, показывая Триконю свои широкие красные лампасы.
- Так ты, ко всему прочему, еще и являешься иностранным шпионом? О каком таком государственном перевороте ты докладывал своему начальству в Лимитград? Глотание суверенитета - это, по-твоему, государственный переворот и государственная измена? Ты же наш, шарашенский, и неужели у тебя радости нет никакой, что Ошараш-Ишеварнадия обрела государственную независимость, что она теперь известна всему миру? Мы без пяти минут член ООН. Уже сегодня диван заокеанской Нью Голд Орды выделяет нам три вагона какого-то новейшего сэкондхэнда в виде гуманитарной помощи. Пройдет несколько лет - нас и в НАТО примут! А ты вместо того, чтобы помочь землякам, расправившим могучие плечи, полной грудью вдохнувших воздух свободы, стучишь на них в бывший имперский центр? Как тебе не стыдно, Вася! Да садись ты, чего стоишь, в ногах правды нет.
Сучкарев широким жестом отодвинул кресло от стола для совещаний, даже взял за плечо Василия Филимоновича, чтобы усадить его. «Ох, и мягко стелет, товарищ подполковник, - он сразу же доложил любимому начальнику, решив ни при каких обстоятельства не называть его майором. - Не знаю, как и быть мне...»
«Действуй по обстоятельствам», - приказал Семиволос.
«Есть действовать по обстоятельствам».
- Не попадись мне, который тебя с пацанов знает, сел бы ты лет на пятнадцать-двадцать за шпионаж. Устроили бы показательный процесс над агентом империи. Вполне допускаю, что народ потребовал бы высшей меры - времена-то интересные!
Сучкарев тяжело опустился в кресло напротив, опершись локтем на стол, подпер валик подбрюдка ладонью. Очень задумчивую позу изобразил - не мент вонючий, а импортный тебе Роден. Потом неожиданно извлек из кармана кителя пенсне и водрузил на переносицу, приобрел сходство с Берией. Теперь Сучкарев смотрел, поблескивая стеклами пенсне, и от него веяло холодом, беспощадностью и страхом.
- Что будем делать с тобой, Вася, а?
Вопрос, заданный вкрадчиво и с затаенной угрозой, не прибавил храбрости Василию Филимоновичу, но и не сбил с панталыку окончательно.
- Послушай, а почему бы не пойти к нам? Нам опытные кадры нужны. Скажем, замначуправления по предотвращению беспорядков? Сразу присвоим полковника, а должность, между прочим, генеральская... Будешь служить верой и правдой - через годик-два лампасы бригадного генерала получишь.
- Да какой из меня полковник?! А тем более - генерал! Мне на роду написано помереть старлеем! - воскликнул Василий Филимонович, рассмеялся и тут же осекся - Сучкарев поморщился, прикусил губу.
- Уж это точно - подохнешь старлеем! - неожиданно грубо воскликнул он, подошел к пульту связи, ткнул в него пальцем и сказал: «Зайди!».
Спустя минуту участковый Триконь едва не лишился сознания - в кабинет вошел «Парватов, он же Рура, он же Икало, кличка Шакал, Юрий Серафимович, родился в Москве в 1948 году, неоднократно судим, особо опасный преступник, совершил побег из заключения, убил двух милиционеров и скрылся...» Невероятным усилием воли Василий Филимонович выключил в голове телеграф, который отстукивал ориентировку на бандита, которого он задержал на свою голову и который на его беду и беду Семиволоса оказался американским шпионом. Из-за него, потому как независимые СМИ встали на безоговорочную защиту заокеанского шпиона и требовали наказания всех виновных в его аресте, бежал Триконь в Шарашенск, а он тут как тут и тоже в генеральском мундире. Выходит, бежал прямо в лапы.
- Юрок, узнаешь клиента? - спросил шарашенский министр.
- Я эту падлу узнаю на любой пересылке, - заметил шарашенский генерал.
- Я ему, видишь ли, доверие оказываю, предлагаю высокую должность, звание полковника, а он рыло воротит...
- Бить по рылу! - воскликнул генерал-рецедивист и наотмашь ударил Василия Филимоновича ребром ладони по лицу. В глазах вспыхнул миллион искр, однако участковый устоял и тут же угостил обидчика ногой в пах. Тот взвыл от боли, согнулся и стал вытаскивать пистолет, который он носил по бандитской привычке сзади за поясом.
- Только без стрельбы! - бросился Сучкарев к своему заместителю. - Только без крови в моем кабинете!
А в кабинет уже вбежали в штатском и, повалив Василия Филимоновича на пол, стали избивать ногами. Справившись с болью, генерал-рецидивист присоединился к ним и норовил носком ботинка попасть врагу в лицо - это Триконь определил по часто мелькавшей перед глазами штанине с красным лампасом. Закрыв руками лицо, он больше всего боялся потерять сознание - если обмякнет, перестанет держать удар, его убьют. К счастью, министр госбезопасности, видимо, не переносил вида крови, а она хлестала из носа и рта участкового, и поэтому приказал арестованного оттащить в подвал. Нукеры, взяв его за руки и ноги, бегом вынесли из кабинета, швырнули в лифт, который, скрипя то ли от старости, то ли от неудовольствия, долго опускался вниз.
В темном коридоре его, подхватив под мышки, отволокли в камеру. Глаза у Василия Филимоновича заплыли, здесь было одно лишь узенькое зарешеченное окошечко под самым потолком, поэтому он и не разглядел толком, кто над ним склонился.
- Э-э, дарагой, так ты опять гостишь у нас? - по кавказскому акценту узнал он красавца-майора.
- Дядя Вася, это ты? Как ты здесь оказался? - удивленный голос принадлежал Ромке, племяшу.
Глава двадцать четвертая
Оказавшись на воле, Иван Петрович вспомнил, что у него совсем нет денег, а бесплатно или в кредит никто не сфотографирует. Ехать в ЦДЛ не было никакого смысла, как и в издательство - его везде похоронили. Хотя в издательстве, в верхнем ящике стола в папке у него лежала заначка на всякий непредвиденный случай. Конечно, все, что произошло с ним за эти дни или месяцы, он предвидеть не мог, и поэтому направился в издательство.
Невероятно, однако опять было лето. Казалось, еще вчера он продрог на скамейке в парке, а сегодня, идя по душной и раскаленной улице, обливался потом. Странно вело себя не только время, но и времена года.
В метро проник, кося под инвалида - контролерша, увидев пожилого человека в камуфляже, который подволакивал совершенно негнущуюся ногу, и не подумала потребовать у несчастного документ на право бесплатного проезда. Успех окрылял, и он, как запасной вариант, обдумывал передвижение по вагонам метро с двумя негнущимися ногами и с кепкой в руке. В детстве он с Володькой Хванчкарой приобрел богатейший опыт побирушничества - неужели не вспомнится, не выручит в трудную минуту?
Сойдя с эскалатора и направляясь к вагонам, придумывал текст попронзительней, но его попросила остановиться дама с весьма смелым декольте и стала открывать свою сумку. Иван Петрович почему-то подумал, что ему сейчас подадут милостыню, но дама извлекла на свет Божий его новую книжку, которую он еще не видел, и попросила автограф. На всю обложку напечатали его портрет - вот дама и узнала автора.
«Выпустили книжку - значит, можно получить гонорар!» - торжествовал Иван Петрович, подписывая сборник. «Пока не будем подволакивать ноги», - радовался он, входя в издательство.
На вахте полусонная бабушка не обратила на него никакого внимания, но когда он поднялся на лифте на свой этаж и там столкнулся с заведующей прозой Николяней Зоевной, то у него хорошего настроения сильно поубавилось. Николяня Зоевна, этакая серенькая вошка, не любила неизвестных авторов, которых он ей подсовывал. Увидев его, она посерела абсолютно и, вскрикнув что-то нечленораздельное, брякнулась в обморок. Она возненавидела строптивого коллегу с тех пор, как главный редактор в его присутствии, держа в руках ее докладную записку, стал учить заведующую прозой, как пишутся те или иные слова. У нее были нелады с правописанием, и по этой причине дамская общественность издательства устроила главному редактору такой прессинг, что тот вынужден был уйти. И вот теперь Николяня, встретившись с поэтом, редактором и литконсультантом, наверняка подумала, что приведение явилось по ее душу, и улеглась на кафеле лестничной площадки.
Никогда бы Иван Петрович не оставил женщину в беспомощном состоянии, но только не в этом случае. Как он ее мог привести в чувство, если она, увидев его, отключилась? Еще раз увидит - может вообще коньки отбросить. Поэтому направился сразу к главному бухгалтеру.
Василий Иванович был знаменит на всю Москву тем, что не платил поэтам гонорар за повторяющиеся строки, в том числе авторам песен платил только за один припев. Бывало, Иван Петрович встречался с Василием Ивановичем рано утром на берегу останкинского пруда - любил главный бухгалтер купаться до самой поздней осени.
- Василий Иванович, привет! - ворвался Иван Где-то к нему. - Прошу рассчитаться со мной за книгу.
Главный бухгалтер поднял голову и оцепенел.
- Ты - живой, Иван Где-то? - непослушными, словно резиновыми губами спросил он.
- Я, я - Иван Где-то! Закопали в летаргическом состоянии. Все документы уничтожили, денег нет даже сфотографироваться на паспорт. Выручай, Василий Иванович...
- Ёшь твою двадцать, - сугубо по бухгалтерски выругался Василий Иванович. - Не мог придти в выплатной день, позавчера?
- Какой выплатной день, если в кармане ни копейки? Новый паспорт выписывают, а фотографий нет.
- А такой, что позавчера твоя вдова получила все твои денежки до копеечки.
- Не было у меня сроду никакой жены, откуда вдове взяться?
- Не скажи, - упрямо замотал головой Василий Иванович. - Лично документы проверял. Свидетельство о браке, свидетельство о смерти, решение суда о вступлении в правонаследование - все тип-топ. Я еще о тебе нехорошо подумал: «В убежденных холостяках числился, а женился на такой хабалке!»
- Мошенница она, более того - бандитка, мафиозо.
- Иван Петрович - это твои дела, разбирайся сам. По моим данным издательство должно тебе ноль-ноль рублей ноль-ноль копеек. Да и касса пуста. Крапулентин решил приватизировать издательский пансионат «Березовые веники-вареники», забрал всю наличность под отчет. Не мешай работать.
Оставался последний шанс - заначка в заветной папочке. В его комнате восседала Хинга Хфеминэ-Делячухадзе - известная поборница дамской детективной литературы. Прозвище у нее было Нечиталка, потому что она умудрялась вообще не читать рукописи, испытывая к ним непреодолимое отвращение, особенно, если автор был мужчина. Возле нее всегда роились получокнутые литераторши-феминистки, вот она и перепоручала им свою работу. Злые языки поговаривали, что ее феминизм стоял на прочном фундаменте лесбиянства, однако Иван Где-то считал это наветом женоненавистников - ну кто, любого пола, польстится на ее мощи?
Флагман издательского феминизма, завидев предыдущего обитателя комнаты, как кошка метнулась в угол, завизжала так, что у него в ушах зачесалось, и подняла по-кошачьи руки-лапки с ноготками наготове.
- Ты перестанешь орать? - закричал в свою очередь Иван Петрович и обматерил заядлую феминистку по высшему разряду.
Должно быть, отборная матерщина на феминисток вообще влияет благотворно, во всяком случае, Хинга выключила громкость, но из угла не вышла.
- Слухи насчет моей смерти оказались слишком преувеличены, - произнес знаменитую фразу Иван Петрович, но поскольку она принадлежала автору-мужчине, Нечиталка вряд ли была знакома с нею.
Он дернул верхний ящик стола - вместо скопища его всевозможных бумажек с записями сверкнувших в голове строк, записных книжек с телефонами и папки с новыми стихами, где находилась заветная заначка, теперь в нем находились ножницы и ножнички, пилочки, кусачки. Словно здесь была не редакция, а филиал святой инквизиции, ну и крема, лаки, духи, пудры и в завершение всего - несколько пачек денно и нощно рекламируемых прокладок.
- Где мои телефонные книжки, где папка с новыми стихами? Там у меня были еще и деньги!
- Я...я… не знаю...
- А кто должен знать... - и поэт пустил в ход такой крутой папирус из отборного мата, который на Нечиталку вновь подействовал, как крест на нечистого.
- Извините, я собрала все в мусорный мешок, а уборщица выбросила.
- Не читая - все в мусорный мешок?
- Извините, не могу же я в чужих вещах рыться. Это я считаю ниже своего достоинства.
- Ах, это ниже твоего достоинства .... .... .....- передать мои рукописи и записные книжки в комиссию по моему литературному наследству? Члены комиссии нашли бы заначку и хотя бы выпили за помин моей души.
- Сколько у вас было?
- Много, - отрезал он, памятуя о том, что муж у нее какой-то кидала-предприниматель.
- Вот, что у меня есть, - протянула Нечиталка несколько купюр.
«С паршивой овцы хоть шерсти клок», - подумал Иван Петрович, принимая деньги, и метнулся к шкафу - там висела у него почти новая теплая куртка на меху. Поразительно, она была на месте.
- Хоть куртку ума хватило не выбросить, - проворчал он.
- Я хотела передать ее в Литературный музей. Когда поднялся шум вокруг вашего имени.
«Вот железная логика: стихи в мусор, а куртку - в музей?!» - мысленно воскликнул поэт.
Тут дверь неожиданно распахнулась, в комнату ворвались два мента с пистолетами в руках. Мгновенно его скрутили, защелкнули наручники и поволокли по коридору.
- Этот мошенник выдает себя за поэта Ивана Где-то. Мне его вдова рассказывала, - семенила рядом Николяня Зоевна, боясь, что менты, чего доброго, не разберутся, как следует, и отпустят опасного преступника.
Иван Петрович совершенно спокойно отнесся к очередному задержанию. Третий раз за сутки схватили, как говорится, хошь не хошь, а привыкнешь. «Кобир»,- произнес он про себя, велел ментам освободить его от наручников, угостить бабушку Николяню палкой-демократизатором и следовать за ним. Он надеялся на то, что Варварек не догадалась получить десять авторских экземпляров сборника в отделе распространения, если какая-нибудь доброжелательница, наподобие Николяни, не подсказала.
«Кобир», - повторил он пароль снова, заходя в отдел распространения, и получил там книжную упаковку. Один из бдительных ментов тут же отобрал ее. Вместо того чтобы возмутиться, Иван Петрович поблагодарил за помощь.
- Знаете начальника отделения милиции Семиволоса?
- Так точно.
- К нему.
Семиволос встретил его как родного. Выпроводил ментов из кабинета, отобрав у них книжную упаковку. Прочитал наклейку на ней и предложил:
- Давай книжками меняться? Ты мне свою даришь, а я тебе нашу, милицейскую. Идет?
- Еще как идет! - обрадовался Иван Петрович - Меня без вашей книжечки каждый час арестовывают.
- Это твоя фиктивная супруга расстаралась. Только твоя книжка с фотографией, а наша книжечка - без. Не положено, сразу же опять схватят. Отпускать тебя в фотосалон, пусть даже пятиминутный нельзя - опять приведут ко мне. Бандюга какой-нибудь может под окнами отделения разгуливать годами, а хорошего человека мои городовые тут же сцапают! Придется вызвать своего фотографа.
В кабинете появился, как ни странно, косоглазый фотограф, и Семиволос велел ему снять гостя на паспорт. Фотограф щелкнул оцепеневшего перед объективом поэта и спросил:
- А в профиль делать?
- Какой профиль - разве на паспорт в профиль уже фотографируют? Сделаешь снимки - и к начальнику паспортного стола. Оттуда с паспортом этого гражданина ко мне - одна нога здесь, одна там, но обе сюда!
Не успел Иван Петрович как следует обдумать и написать на книжке благодарственный автограф, а начальник отделения плеснуть в рюмки коньяку, как фотограф явился с новым паспортом. Вручая его Ивану Петровичу, начальник поднял тост за здоровье владельца паспорта, пожелал ему долгих лет жизни и в конце концов признался, что хотел выписать ему документ на Колоколова Ивана Сергеевича, но передумал - очень не хотелось подводить поэта и уступать его имя Варваре. Дело-то принципиальное.
- Откуда вы знаете мою якобы настоящую фамилию?
- На то и служба, дорогой. И не якобы, а это настоящая твоя фамилия. Родственница твоя Колоколова Мокрина Ивановна проживает в деревне Малые Синяки Шарашенского уезда. Там и участковый твой Триконь сейчас находится. Настоятельно советую, Иван Петрович, отправиться в гости к родственнице, поскольку гарантировать безопасность, в том числе и сохранность жизни, не могу. Варвара, поверь мне, очень опасна. Чтобы тебе, литератору, было понятнее, скажу: по сравнению с нею Миледи из «Трех мушкетеров» - тургеневская девушка-очаровашка. Ты отлеживался хрен знает где и не видел, во что превращается бывшая советская женщина. Варвара на Варваре, а бля-я-а-а-дищи!.. Так что доброго тебе пути, выпьем на дорожку. И привет Василию Филимоновичу - пусть не комплексует, как-нибудь пробьемся.
Докончив бутылку, они по-братски на прощанье заключили друг друга в объятья. По пути на вокзал перед глазами Ивана Петровича все четче и четче возникал облик старухи, которая хлопотала возле него в больнице.