Жена тоже была удивлена неуемной активностью матери на общественной ниве, хотя из родственной ли, женской ли солидарности не подавала виду. Она тогда сидела перед зеркалом, готовила на ночь лицо и лениво, совершенно равнодушно отозвалась:
- Она считает, что никому из них русские не дадут выездных виз.
- Так объясни ей, что это не так. Они выпускают практически всех. Это мы ограничиваем количество виз для эмигрантов, а не они. Мы, как говорят русские, за что боролись, на то и напоролись. Отсюда множество всевозможного дерьма желает эмигрировать, а если это не удается, то поехать в так
Жена тоже была удивлена неуемной активностью матери на общественной ниве, хотя из родственной ли, женской ли солидарности не подавала виду. Она тогда сидела перед зеркалом, готовила на ночь лицо и лениво, совершенно равнодушно отозвалась:
- Она считает, что никому из них русские не дадут выездных виз.
- Так объясни ей, что это не так. Они выпускают практически всех. Это мы ограничиваем количество виз для эмигрантов, а не они. Мы, как говорят русские, за что боролись, на то и напоролись. Отсюда множество всевозможного дерьма желает эмигрировать, а если это не удается, то поехать в так называемые гости.
- Вот и она имеет в виду гостей.
- Неужели ты не знаешь, что сейчас на Западе у многих выходцев из России объявились тучи родственников?
- Откуда они взялись? В Советском Союзе ведь запрещалось иметь на Западе родственников.
- Вот и я думаю - откуда?
- Тогда, дорогой, - укладывалась она в постель, - куда в таком случае смотрит здешнее КГБ?
Телекамеры и направленные микрофоны работали синхронно, он слышал все разговоры и даже шепотки в толпе.
... так я, значит, сын ее двоюродной тети... кликуха у этой тети - Маша или Глаша... да не дрейфь, она сама не помнит... ни хрена у нас не обломится, меня америкашки-какашки пятый месяц динамят, не понимают, бюрократы, что еще пару недель, и я эмигрирую налегке, без имущества лет на пятнадцать в соединенные штаты сибири... где эта старая б... с приглашениями... у нее подруга нэнси, раззевай варежку пошире... ты, в тартусском кемеле, не при, как танк, или ты тоже родственник... та, я точери миссис пакулефф троюротный прат... слюший, прат-припалт, нэхарашо сэбе ведешь, нэ панымаеш таво, что я тоже брат, но блыже - два с палавынай брат... та дэ ж ця галька, дэ вона чухаеться, отака и маты у нейи була чухысрака... это вы мне настаиваете сказать, что галина абрамовна пикулевич не из нашего кагала, ее отца вся одесса боялась - такой себе был бандюга, перед ним сам левка задов дрожал, как корчмарь за минуту до погрома... выдышь, там армянскы куча стоит, аны тоже родственныкы - вах, куда аллах смотрыт, ны адно дэло без армян нэ абходыцца, хоть ныкуда нэ выежжай из бакы... в штаты надо двигать только через зону, чтоб о тебе пылили голоса день и ночь, вытаскивали тебя из-за колючей проволоки... а теперь уже по политике в зону не попасть - на пушкинской спецназ на спине не один портупей нарисует и под зад коленом... ну мусора, ну гады, придумали - в диссиденты не попасть... идет, идет... траствуй, тетушка морос, задница из ваты, ты подарки нам принес, лесбиян мохнатый... ура!... виват!..
Ох, и нехорошее предчувствие охватило Даниэля Гринспена, когда толпа возликовала. Он стал шарить телекамерой на подступах к толпе, к сожалению, его интуиция, как и в случае с чукчей не обманула - родная теща, словно победительница конкурса красоты в Техасе, триумфально-блядским шагом, с элементами припрыжки, продвигалась по тротуару вдоль самого длинного лозунга. Она была в каштановом парике, одета по-студенчески: в белых шортах с надписью сзади «Гласность!», в майке с коротким рукавом, исписанной вдоль и поперек, вкривь и вкось, разными колерами и разными шрифтами словом «перестройка». Отчаянно вертя лейблом, выжимая остатки эластичности из мосластых ног, обтянутых, не взирая на великие старания, бледно-желтой, со старческими бляшками, дряблой кожей, она победно воздевала руки, словно ей кто-то беспрерывно командовал «хенде хох!», проделывала в воздухе растопыренными кистями загадочные вращения - точно вкручивала и выкручивала над головой электрические лампочки.
Требовательно заворчал телефон, замигал злым красным глазком. Прямая связь с шефом. В руках у миссис Пакулефф объявилась белая сумка, оттуда она вытащила пачку бумаг, похожих на листовки, и он понял, что терять больше нельзя ни секунды, побежал вниз, на улицу.
Миссис Пакулефф не швырнула щедро свои листовки в толпу, нет, она выбирала из нее будущих своих гостей и родственников так, словно принимала их на работу. Ее толкали со всех сторон, пытались выхватить пачку приглашений из рук, а она вглядывалась в лица сквозь контактные линзы... Когда Даниэль ввинтился в людскую массу, оказался рядом с тещей, она стойко отбивалась от притязаний коррупционера, надеявшегося избежать депортации в Соединенные Штаты Сибири. Кандидат в родственники пришел в бешенство и тянулся волосатой пятерней не столько к пачке приглашений, сколько к дряблой шее миссис Пакулефф с явно негуманистическими намерениями. Его оттерли кандидаты в диссиденты, но и поверх их немытых и нечесаных лохм доносились угрозы: «Ну, сссука, зззадушу...»
- Го-го-господа демон-демон-демон-странцы! - закричал Даниэль, страшно волнуясь и заикаясь, потому что на спецкурсе русского языка у него был первым учителем бывший заика, скрывший от начальства, что он когда-то заикался, и это вот в такие ответственные и неподходящие моменты давало о себе знать. - Миссис Пакулефф имела неправильно оформить инвитейшн-приглашения. Они недействительны!
- Врешь, чекист! Свободу миссис Пакулефф! Свободу! Долой пятый пункт! Долой! Свободу!
- Тише! Я второй секретарь посольства Даниэль Гринспен, - у него скулы сводило от проклятого заикания, и тут какая-то добрая душа заскандировала ему на выручку: - Дэ-ни, Дэ-ни, Дэ-ни...