Вопрос показался ему шуткой новоявленного императора кооператоров, которая, впрочем, сильно расслабила его волю, бдительность и принципиальность.
- Что же, в отличие от нашего славного НИ-НИ, я на пути прогресса стоять не намерен. К тому же я всей душой за сильную демократию, - говорил он, выводя «А.Л. Около-Бричко», а потом подумал насчет скромнима, который бы украсил устав, но в последний момент раздумал. Ведь тогда и Филе придется свой титул проставлять, и документ в этом случае вряд ли пройдет из-за намеков на сталинизм и монархизм одновременно.
Филей Аккомодович суеверно подул на подпись, сплюнул трижды через левое
Вопрос показался ему шуткой новоявленного императора кооператоров, которая, впрочем, сильно расслабила его волю, бдительность и принципиальность.
- Что же, в отличие от нашего славного НИ-НИ, я на пути прогресса стоять не намерен. К тому же я всей душой за сильную демократию, - говорил он, выводя «А.Л. Около-Бричко», а потом подумал насчет скромнима, который бы украсил устав, но в последний момент раздумал. Ведь тогда и Филе придется свой титул проставлять, и документ в этом случае вряд ли пройдет из-за намеков на сталинизм и монархизм одновременно.
Филей Аккомодович суеверно подул на подпись, сплюнул трижды через левое плечо, постучал по самопишущей столешнице с целью гарантированного предотвращения сглаза и почти с пафосом произнес:
- Вы еще помните Муравейчика, который наспекулировал три миллиона? Несчастный старьевщик... Я вам обещаю через две недели три миллиарда долларов, по одному на каждого из нас. Вы через полмесяца будете миллиардером!!! Завтра иду за нарядом под видом металлолома на две сверхплановых, - тут он перешел на еле слышный шепот, - атомных подводных лодки с полным боекомплектом. По двадцать четыре межконтинентальных баллистических с разделяющимися боеголовками... Одна байдарка - двести сорок свечей... Один хороший человек готов выложить десять миллиардов. Пять - за металлолом, на взятки чиновникам, налоги, а пять - нашего навара. Два идет на развитие производства, а три, то есть по одному, нам. Впечатляет?
- Коллега, а это не безумие? А если он, хороший этот человек, по нам же и шандарахнет? Он хоть прогрессивный?
- О-о, еще какой! У него прогрессу миллиардов на пятьдесят, не меньше.
- Так это ж акула! - задохнулся от негодования Аэроплан Леонидович. - Ему - да ядерные зубы?
- Все, дорогой мой, предусмотрено. Курки подпилим, фитили подконопатим... За границей мода на все наше, что тут поделаешь... Не для войны хороший человек металлолом покупает, а исключительно для развлечения друзей в своем родном заливе. А потом, если не мы, то кто-то другой все равно продаст ему эти сверхплановые изделия. Есть ли смысл противиться моде?
- Мода так мода, - сказал рядовой генералиссимус явно под чьим-то нажимом. - У меня есть одно условие на этот счет.
- Какое? - Филя затаил дыхание: Аэроплан Леонидович считался в институте абсолютно непредсказуемым кадром. Вдруг он поставит такое условие, что все задуманное полетит к чертовой бабушке?
- Пусть каждый член экипажа на этих подводных лодках пользуется только ножевилками!
- И только?
- Да.
- Да эти ножевилки будут там с вашим бессмертным профилем! - обрадовался Филя и еще больше помолодел.
Гость учтиво откланялся и вышел, не снимая короны. Аэроплан Леонидович, прощаясь, торжествовал: эко его под заколдованным шлемом понесло, никакого удержу. Не остановить такого прохвоста - продаст почти полтыщи ядерных боеголовок. Направление у него не к прогрессу, а к числу нулей на банковском счете.
Телефон не успел зазвонить, как Аэроплан Леонидович взял трубку. Он знал, что на том конце провода Гриша Ямщиков.
- Встречай, - устало сказал он и, положив трубку, подошел к окну, чтобы удостовериться в своей проницательности.
Как всегда он не ошибся. Банда Гриши втаскивала в иномарку императора кооператоров, который и в этом положении больше всего заботился о том, чтобы никто не позволил себе притронуться к короне. Аэроплан Леонидович усмехнулся и отошел от окна.
Когда он проходил мимо зеркала, ему показалось, что там отражается кто-то другой. Он повернулся лицом к нему - в зеркале стоял настоящий генералиссимус в мундире, в фуражке, облепленной золотом, и с характерным нарушением формы - в мягких кавказских сапогах вместо ботинок. Разумеется, с трубкой в руке.
Сталин был в своем кремлевском кабинете: когда он нажал кнопку, то дверь бесшумно отворилась, появился Поскребышев.
- Слушаю, товарищ Сталин.
- Товарищ Поскребышев, - обратился к нему Сталин и сделал паузу в несколько неторопливых шагов. - Говорят, у нас в Москве призраки появились. Вы не слышали?
- Никак нет, товарищ Сталин.
- Вот-вот. И товарищ Берия тоже не слышал. А о призраке коммунизма вы слышали, товарищ Поскребышев?
- Как положено члену партии большевиков - из коммунистического манифеста...
- О том, который бродит по Европе? А у нас он почему не бродит? Почему другие у нас разбродились?
Помощник некоторое время находился в замешательстве, и Сталин, прохаживаясь по кабинету и попыхивая трубкой, почему-то подумал, подумал: «Жаль, что товарищ Дарвин не наш современник. Он бы задумался над тем, кто от кого произошел: человек от обезьяны или обезьяна от человека».
- Не могу знать, товарищ Сталин.
- И товарищ Берия не знает. Передайте ему, чтобы он утром нам доложил: сколько призраков коммунизма бродит у нас и с какими они уклонами. И проект решения по призракам....
Видение в зеркале исчезло. Вместе с ним пропала и фуражка генералиссимуса с головы Аэроплана Леонидовича. Он вздохнул, вновь собрался с творческими силами, но все же подумал: сон наяву, что это может значить?
А это означало то, что теперь с зеркала на него взирало собственное его, около-бричковское обличье, но с несколько перестроенной лысиной.