Что это не очередная причуда соседки, а нечто большее, требующее серьезного отношения к себе. И стало ясно, что акция Клавы - это лишь начало вереницы хлопот и разных дел, пугающих своей сложностью и непонятностью.
«Как Клава изменилась, - думала она ночью, когда проснулась в третьем часу и больше не могла уснуть. - Стала напористой, жесткой, совсем грубой. Два месяца - и совсем другой человек. У нее на уме только одно: дача, дача, дача… Поговорить с ней невозможно стало - не о чем… А что будет через год или два? Будет она посылать меня торговать яблоками и картошкой
Что это не очередная причуда соседки, а нечто большее, требующее серьезного отношения к себе. И стало ясно, что акция Клавы - это лишь начало вереницы хлопот и разных дел, пугающих своей сложностью и непонятностью.
«Как Клава изменилась, - думала она ночью, когда проснулась в третьем часу и больше не могла уснуть. - Стала напористой, жесткой, совсем грубой. Два месяца - и совсем другой человек. У нее на уме только одно: дача, дача, дача… Поговорить с ней невозможно стало - не о чем… А что будет через год или два? Будет она посылать меня торговать яблоками и картошкой на рынок - чует мое сердце, будет… Все мы, бабы, говорят же люди, становимся к старости скупыми, запасливыми и невозможными. Нет, это неправда, не все такими становятся. Клава такой будет, а мне зачем на старости лет такая маета? Зачем? Жила спокойно, и на тебе - дачевладелицей стала. Тьфу ты, господи!.. Ну взяла бы, сняла на лето комнатку - была бы не клятой и не мятой. А теперь и к морю не поедешь - деньги надо зарабатывать на финский домик. И поздно назад… Потом, конечно, если Клава и дальше такой будет, попробую отказаться. Имею же я право отказаться? Имею, конечно…»
Но тут в жизни Евдокии Степановны произошли такие события, что ее дачные терзания отошли на задний план, и ей порой даже казалось смешным, как это она могла ночами не спать и думать о Клаве и об участке по Павелецкой дороге.
Дело в том, что недалеко от того места, где ставила она свой аппарат, находился квасной ларек. Был там и табачный ларек, и молочный, но несколько дальше - рядом с трамвайной остановкой, а квасной - рядом с универсамом. Свой аппарат Евдокия Степановна ставила всего в нескольких метрах от этого ларька, так близко, что ее ручеек воды от мойки стаканов впадал в такой же ручеек из-под ларька и, соединившись, исчезал в чугунной решетке, прикрывающий люк для отвода дождевых и талых вод.
Ларек был новый, из желтого гофрированного пластика - что и говорить, Евдокия Степановна завидовала продавцу кваса Маркелу Маркелычу, особенно когда было жарко или накрапывал дождь. У нее ведь был всего лишь овальный зонтик из выцветшего полосатого материала.
Маркел Маркелыч вначале не показался ей, она посчитала его за пьяницу и болтуна. На вид ему было не больше пятидесяти- пятидесяти пяти, на работу приходил в светло-сером костюме, в белой сорочке с галстуком. Этот наряд Евдокия Степановна принимала за маскировку - лицо-то у него красное и нос красный. Утром идет человеком, думала она, а вечером напивается и хороводится по разным укромным местам с такими же, как сам… В первый же день работы Евдокии Степановны он подошел к ней, и когда она удивилась редкому имени и отчеству, Маркел Маркелыч тут же, нескромно и несколько хвастливо заявил:
- У меня еще фамилия такая хитрая: читается одинаково - хоть туда, хоть сюда.
- Какая же это фамилия? - иронически спросила она.
- Водоводов!
- Фамилия как фамилия, ничего в ней хитрого.
- Как же нет ничего! Смотрите! - и он, вынув паспорт, поднес его к глазам Евдокии Степановны стал водить пальцем по буквам.