Возможно, сейчас, так сказать, «гуманитарный муссон», затем будет ваш «муссон», и тогда люди вместо того, чтобы стоять трое суток в очереди за подпиской на Пушкина, будут пять суток стоять за программами для ЭВМ или таблицей логарифмов. Короче говоря, как говорит один мой знакомый: «И вот приехал я в Москву, а тут Вася...» Хах-ха-ха!
- Папа, - напомнила о приличиях Лада.
- Вы слишком утрируете все, профессор, - сказал Виктор Михайлович и спросил:- А кто этот Вася? Слесарь?
- Почему слесарь? Просто Вася, - объяснил Быстров, передернув плечами, подчеркивая и свое малое понимание. -
Возможно, сейчас, так сказать, «гуманитарный муссон», затем будет ваш «муссон», и тогда люди вместо того, чтобы стоять трое суток в очереди за подпиской на Пушкина, будут пять суток стоять за программами для ЭВМ или таблицей логарифмов. Короче говоря, как говорит один мой знакомый: «И вот приехал я в Москву, а тут Вася...» Хах-ха-ха!
- Папа, - напомнила о приличиях Лада.
- Вы слишком утрируете все, профессор, - сказал Виктор Михайлович и спросил:- А кто этот Вася? Слесарь?
- Почему слесарь? Просто Вася, - объяснил Быстров, передернув плечами, подчеркивая и свое малое понимание. - Поговорка такая. Вроде бы в ней ничего и нет, но есть что-то...
- А-а, - согласился Виктор Михайлович, но, сколько бы он ни сосредоточивался на непонятном, так ничего и не понял, а затем, увидев намерение хозяина, стал отказываться:- Я, пожалуй, больше не буду. ~ Не могу...
- Я принесу чай, - с готовностью поддержала его Лада и вышла на кухню.
- Тогда на посошок, а?
- При условии, что за научно-техническую революцию, - не без иронии предложил Виктор Михайлович.
За научно-технический прогресс, за эволюцию!
- Нет, за научно-техническую революцию!
Иван Иванович прямо-таки рассердился на Балашова и отставил рюмку. Переплетя пальцы и сжав их в один большой кулак, поставил его ребром на край стола и, сдерживая себя, заговорил:
- Заблуждайтесь на здоровье. Но я не пойму вас, Виктор Михайлович. Вы читали лекцию об оптимальности, а ратуете вдруг за революцию. Оптимальных революций не бывает. По своей натуре вы очень осторожный человек и вдруг - энтээрреволюционер! Да какой с вас, технократов, спрос - даже высокообразованные и талантливые гуманитарии бывают подчас сбиты с толку каким-нибудь техническим новшеством. Хотите один поучительный пример? Пожалуйста, - Быстров поковырялся в недрах стола и извлек пухлую папку. - Вот: «Мы живем в мире телеграфов, телефонов, биржи, театров, ученых заседаний, океанских стимеров, поездов-молний, а поэты продолжают оперировать с образами, нам совершенном чуждыми, сохранившимися только в стихах, превращающими мир в поэзии в мир неживой, условный...» Много правильного, только вот что такое стимер, еще помните?
- Стимер - по-английски пароход.
- Верно. Дальше: «Такому пониманию поэзии, как случайного выражения своих впечатлений и личных переживаний, как чисто схоластической разработки однажды навсегда установленных тем, - искатели «научной поэзии» противополагают свой идеал искусства, сознательного, мыслящего, определенно знающего, чего оно хочет, и неразрывно связанного с современностью». Снова много правильного, излишне рационально только, запрет на личные переживания немножко напрасный. Но через тринадцать лет этот же автор написал совсем другое. Вот оно, без суеты, суесловия, шараханья в крайности: «Вообще можно и должно проводить полную параллель между наукой и искусством. Цели и задачи у них одни и те же; различны лишь методы». Не догадываетесь, кто автор?
- Иван Иванович, я не специалист в ваших областях. И простите, мне показалось, вы жалуетесь на непорядки, так сказать, в своей епархии, а обвиняете в них нас. Странные у вас, гуманитариев, литераторов, людей искусства, привычки. Чуть что не так у вас, вы тут же стараетесь озаботить своими чисто профессиональными, да и личными проблемами, все человечество! Разбирайтесь в своем хозяйстве сами, в конце-то концов!
- В ваших словах есть резон, есть, - сказал Быстров. - Может, вы все-таки позволите мне назвать автора приведенного текста?
- Пожалуйста.
- Это Валерий Брюсов.
Виктор Михайлович почему-то поморщился, а затем твердо, стараясь овладеть положением, спросил:
- Профессор, что вас так тревожит и беспокоит? Может быть, страх, что литература и искусство подарили столько прекрасных произведений человечеству, но оно уже не в состоянии использовать их с достаточной степенью эффективности? Должно быть, только поэтому вы заинтересовались теорией информации. Может, зависть вас гложет - ведь плодами научно-технической революции через сравнительно небольшой отрезок времени пользуется буквально каждый человек прямо или косвенно? Современному человеку, извините, лучше хорошо знать автомобиль, чем «Илиаду».