- За хорошие деньги.
- Мне деньги не нужны.
Председатель загробного кооператива вздохнул недовольно, предложил Варварьку дорогую сигарету, приглашая как бы тем самым к неспешному разговору, осмысливанию ситуации, поиску решения. Она от сигареты отказалась, тогда он протянул пачку Ивану Петровичу, вербуя его обходительностью в свои потенциальные сторонники, однако поэт предавать даму не стал.
- Совсем не курю, - без намека на какое-то расположение к хозяину кабинета сказал он.
Председатель жизни и смерти еще раз вздохнул, повыразительней, чем первый раз, и уже с едва сдерживаемым раздражением: им добра желают, а они
- За хорошие деньги.
- Мне деньги не нужны.
Председатель загробного кооператива вздохнул недовольно, предложил Варварьку дорогую сигарету, приглашая как бы тем самым к неспешному разговору, осмысливанию ситуации, поиску решения. Она от сигареты отказалась, тогда он протянул пачку Ивану Петровичу, вербуя его обходительностью в свои потенциальные сторонники, однако поэт предавать даму не стал.
- Совсем не курю, - без намека на какое-то расположение к хозяину кабинета сказал он.
Председатель жизни и смерти еще раз вздохнул, повыразительней, чем первый раз, и уже с едва сдерживаемым раздражением: им добра желают, а они - свое!
- А вы знаете, кто вас просит? - никогда в жизни Иван Где-то не слышал слов, произнесенных с более мощным подтекстом, чем эти.
- Знаем, - ответ Варварька не был перенасыщен так значением, как вопрос, поэтому председатель решил уточнить:
- Предполагаете, что знаете, или знаете точно?
- Знаю точно. А вы знаете, кто я?
- Мы с вами недостаточно знакомы, - собеседник опустил взгляд на свои любимые сорок пять градусов вниз, вероятно, от смущения.
- Я - Варвара Лапшина.
Варварек снова представилась, придала своим выходным данным тоже какое-то особое значение, и Ивану Петровичу казалось, что они обмениваются не мыслями, а перебрасываются лишь им понятными, да и то нельзя сказать с полной уверенностью, символами. Он решительно не понимал, что еще означает “Варвара Лапшина”, кроме того, что он знал. Тем не менее, на собеседника это, наконец-то, произвело впечатление - черты лица у него смягчились в сторону почтительности. «Будь я на его месте, - подумал Иван Петрович, - то заявление: «Я - Варвара Лапшина» оставил бы без последствий. Разве что украсил бы его банальным «очень приятно».
Между тем Варварек взяла инициативу в свои руки: раскрыла сумочку, вынула пачку денег и бросила небрежно на стол, сказав, что могила должна быть выкопана завтра к двенадцати дня. И сказано это было таким тоном, что можно было подумать: во власти Варварька сделать заказ и к двенадцати ночи, и председатель должен, безусловно, оценить то, что она решила хоронить все-таки днем, а не ночью. Тон ее немного смутил его, но выучка была выучкой - пачку он мгновенно, как в детстве сачком ловил бабочек, накрыл массивной подставкой для календаря, на которой соцреализм пристроил двух энтузиастов народного хозяйства: героя-шахтера с огромным отбойным молотком и героиню-колхозницу с поэтическим снопом.
Председатель, держа подставку двумя руками, притих, как налим, который заглотнул пищу и затаился, чтобы не привлекать своей активностью более сильных хищников. Затем тихонько подвинул подставку на место, и в определенной точке, как показалось Ивану Петровичу, пачка явно провалилась во внутренности стола - донесся еле слышный мягкий удар где-то внизу. Как человек в прошлом технический, он легко представил лючок на пружинке, который открывался простым нажатием отбойного молотка.
- Но это не исключает продолжения нашего...
- Исключает.
Варварек встала и направилась к выходу. Председатель из уважения к даме вышел из-за стола, спросил, не надо ли провожать их к месту, но она и здесь не позволила поставить себя в какое-либо зависимое положение - они сами хорошо знают.
Большого начальника, судя по всему, уже закопали - навстречу им шли чиновные массы с явными признаками облегчения на лице. Многие из них, можно подумать, возвращались с обычного мероприятия, скажем, с субботника по уборке мусора - улыбались, громко разговаривали, а то и посмеивались. Люди есть люди? Не все примеряют свою судьбу к тому, кого только что погребли, живое - живым? А ведь непроходимой границы между ними нет, непроходимая она лишь оттуда, а туда - пожалуйста. Жизнь в этом смысле - полупроводник. Шаг или вздох - и ты во власти совершенно непостижимого для ума и чувства закона, такого же непостижимого, как бесконечность мироздания. Смерть - ведь бесконечна, а жизнь конечна - всего лишь цепочка эпизодов в непостижимой бесконечности. Боже, почему не наоборот? Не потому ли твои служители выдумали загробный мир, чтобы приукрасить все мироздание и сделали смерть лишь эпизодом в бесконечной жизни? Вот уж поистине ложь во спасение... А если это не ложь, а истина? И если на этом свете все наоборот, то на том, есть надежда, все устроено правильно?
Вернул поэта от размышлений к реальности какой-то темный малый, предлагавший купить букетик ромашек всего за десять рублей, чтобы возложить его на могилу великого человека. Он так нагло улыбался, так обыденно говорил о великом человеке, словно великих людей в нашем Отечестве пруд пруди, прямо-таки серийное производство, что Иван Петрович заподозрил в нем автора, своеобразного кладбищенского графомана, выжимающего из глины погоста мумие поэзии. Быть может, он принадлежал к гробокопателям, по ночам кропал стихи или прозу, а теперь находился в отгуле и подрабатывал на цветах?
- Возьми, ну возьми... - хватал малый его за рукав. - Всего - червонец!
- Червонец - это два пузыря.