- Ты отрекся от него? - спросила перед собранием Кристина, которая была тогда комсомольским вожаком класса.
- Конечно, - как о само собой разумеющемся ответил Аэроплан. - Я и фамилию поменял.
- Тогда покрепче отрекайся, клейми и кайся, - прошептала она как стих и добавила: - Каяться не забывай. Ты должен раскаяться до конца, понял?
На собрании он с приличествующим моменту пафосом отрекался и клеймил, не забывая и каяться, а ему не верили, видимо, озабоченные проволочкой тех, кто должен был приехать и забрать. Признаться честно, Аэроплан и сам ждал, не понимал, почему не едут, ненависть ведь
- Ты отрекся от него? - спросила перед собранием Кристина, которая была тогда комсомольским вожаком класса.
- Конечно, - как о само собой разумеющемся ответил Аэроплан. - Я и фамилию поменял.
- Тогда покрепче отрекайся, клейми и кайся, - прошептала она как стих и добавила: - Каяться не забывай. Ты должен раскаяться до конца, понял?
На собрании он с приличествующим моменту пафосом отрекался и клеймил, не забывая и каяться, а ему не верили, видимо, озабоченные проволочкой тех, кто должен был приехать и забрать. Признаться честно, Аэроплан и сам ждал, не понимал, почему не едут, ненависть ведь и у него требовала выхода и действия, а он ненавидел родителя-добровольца, который, будучи врагом, для того и усыновлял, чтобы воспитать его в своем духе. Однако Валдайского уже арестовали, если же приедут, то заберут и его, будь он хоть сотню раз вновь Около-Бричко - вот это последнее соображение никак не приходило в его страстно-воодушевленную голову. Он и мысли не допускал, что его могут не забрать - кто знает, быть может, в этом загадка великой силы пафоса.
Его исключили из комсомола за притупление бдительности к проискам классового врага и почему-то не арестовали. После собрания Кристина попросила проводить ее домой. Он так и не узнал, почему попросила - бросала вызов всем или же она все-таки была неравнодушна к нему?
- У меня такие скользкие боты, возьми под руку, - сказала она, и Аэроплан впервые в жизни пошел с девушкой под руку, после такого собрания и на глазах у всей школы!
- Если можешь, не переживай, - уткнув лицо в пушистый воротник, сказала Кристина. - Зайчиха - мерзавка. Все знают, что она бегает за тобой, и вдруг - такая месть! Подлая и грязная...
Возле ее дома стоял легковой автомобиль - отец у Кристины был военным. Вскоре из подъезда вышел моложавый дивизионный комиссар, и Кристина представила его отцу. «А-а, Истребитель, - приветливо улыбнулся дивизионный комиссар, называя его по школьной кличке. - Как дела?» «Исключили», - сообщила Кристина. «М-да, - нахмурился комиссар. - А что слыхать о вашем отце? Он, кажется, военврач?» «У меня не было никакого отца», - пафос вновь вернулся к Аэроплану. Моложавое лицо комиссара погасло, смялось как от боли, и он с беззащитной горечью произнес: «Простите, но ведь вы и сейчас в его шинели...» И отвернулся, сказал Кристине, чтобы она садилась в машину: им надо срочно съездить к бабушке. Они уехали, так и не взглянув на него.
А он больше не надевал командирскую шинель - предмет зависти одноклассников, хотя мог бы носить, назло дивизионному комиссару - тот тоже, в ближайшую ночь, стал врагом, поэтому так и спешил к бабушке. И Кристина в школе больше не появлялась, говорили, что она не отреклась от своего отца и переехала жить к таинственной бабушке. Аэроплан же Леонидович долгие годы был искренне уверен, что Кристина хотела из каких-то враждебных соображений приблизить его к себе, может, втянуть в антисоветскую банду.
И теперь, через столько лет, Кристина и Зайчиха вместе рассылают анкету! Аэроплану Леонидовичу стало даже не по себе: этакая прорва времени миновала, почти полвека, а ведь как один день! Старые перечницы с грустным юмором ерничали: «Если тебя не совсем одолел склероз, ответь, пожалуйста: когда и при каких обстоятельствах ты последний раз виделся с одноклассником?» По-настоящему рядового генералиссимуса пера заинтересовал только такой вопрос: «Как ты оцениваешь свои способности: они выше твоего уровня сорок девять лет назад или ниже?» О своих способностях он из «Параграфов бытия» мог бы извлечь гигантский трактат, но сделать это не счел - времени свободного не имелось, хотя вопрос находился прямо-таки в раскаленном состоянии.
Поэт, редактор и литконсультант Иван Где-то допекал его особенно сильно, утверждая, что у рядового генералиссимуса пера нет абсолютно никаких способностей к литературному творчеству. Как, автор, создавший десятки тысяч страниц эпохальных «Параграфов бытия», по сравнению с которыми «Махабхарата» и «Калевала», «Манас» и «Песнь о Роланде», а также все остальные эпосы, вместе взятые, - всего лишь жалкие рабселькоровские заметки в районных газетах - и не имеет способностей?
Аэроплан Леонидович только сейчас сам понял, что идет на 2-ю Новоостанкинскую улицу спорить именно об этом с Иваном Где-то, и тут же вспомнил: поэт и литконсультант сбежал из этого района в Олимпийскую деревню. Стало быть, идет он туда по привычке, а не по необходимости, и чтобы еще чем-нибудь ознаменовать свою прогулку (любое дело всегда любил чем-нибудь ознаменовывать) решил зайти там на почту и отправить старым перечницам телеграфный перевод на тридцать семь рублей и за подписью «Истребитель». На проценты от этой суммы пусть устраивают накануне третьего тысячелетия для долгожителей банкет.
Стадия серых карликов, часть 3
Глава седьмая
Обстоятельства, непосредственно предшествующие величайшему открытию, как убедился читатель, были совершенно обычными.