И еще добилась она, чтобы они ехали не в горотдел милиции, а в больницу. «Сучка, чего под ногами путаешься, жить надоело?» - спросил ее на ухо бульдозерист, когда они садились в синюю машину с красной полосой.
«Ох, Вася-Вася, - укоризненно произнес товарищ подполковник и покачал его, старшего лейтенанта Триконя, головой. - Уделал он тебя, как Бог черепаху. А я разве тебе не говорил, Вася, что напрасно от физподготовки увиливаешь? Не сачковал бы, не ленился бы по утрам, как раньше зарядочку с пристрастием делать, ты этого шибзда за двадцать секунд скрутил бы... Я же знаю: ты вспомнил его...»
И еще добилась она, чтобы они ехали не в горотдел милиции, а в больницу. «Сучка, чего под ногами путаешься, жить надоело?» - спросил ее на ухо бульдозерист, когда они садились в синюю машину с красной полосой.
«Ох, Вася-Вася, - укоризненно произнес товарищ подполковник и покачал его, старшего лейтенанта Триконя, головой. - Уделал он тебя, как Бог черепаху. А я разве тебе не говорил, Вася, что напрасно от физподготовки увиливаешь? Не сачковал бы, не ленился бы по утрам, как раньше зарядочку с пристрастием делать, ты этого шибзда за двадцать секунд скрутил бы... Я же знаю: ты вспомнил его...»
Лучший участковый лежал на топчане в процедурном кабинете. Ему уже вкатили под кожу пару каких-то уколов, один из них жгучий, наверное, изобрела еще инквизиция, закрепили скобками рваную кожу на лбу и замотали голову на манер мусульманского тюрбана, прижгли йодом раздобревшие, как у негра, губы. Почти совсем заплыл левый глаз. В облике товарища Триконя явно прорезались какие-то пиратские черты, поскольку тюрбан пришлось наматывать и на глаз, кровоточащие раны на спине и на боках сердобольные медики залепили пластырем, а сломанный большой палец левой руки загипсовали вместе с ладонью и обрядили всю кисть в белую сетку - на зависть женщинам, желающим встать где-нибудь в очередь за такими модными ажурными колготками.
- Больной, вы можете сесть? - спросила строгая пожилая врачиха.
- Можем, отчего же нельзя, - ответил Василий Филимонович и поднялся с таким трудом, словно валил набок весь мир.
- Не тошнит?
- Пока нет.
- Крепкая голова, поздравляю.
«Вам бы голову Аэроплана Леонидовича, вот это голова», - подумал про себя участковый.
Врач долго его осматривала, выстукивала, выслушивала, раздирала на левом глазу пальцами веки, заставляла дышать, спрашивала, болит - не болит, снова тошнит - не тошнит, а затем все-таки поинтересовалась ушами - ничего в них не слышится: голоса, звонки, песни? Не стал признаваться Василий Филимонович в постоянной и плодотворной акустической связи с начальником отделения - хватит, с Тетеревятниковым поделился, так тот в милицейскую ведомственную стукнул, поскольку психиатр в звании полковника вызывал.
Врачиха и медсестра вышли из кабинета. Остался лишь сержант, тот самый, который дрался с ним на стороне бульдозериста.
- Что ж ты, сержант, против своих прешь?
- Ты лучше, гад, скажи, с кого форму снял? Мотоцикл из нашего района, а форму с кого? Говори, бандюга, если не скажешь, я из тебя фарш сделаю.
«И это называется: поездка к молодой защитнице?» - горько подумал Василий Филимонович, не очень-то обращая внимания на петушиный наскок сержанта - сходу пробует расколоть, наслышался о том, что можно слету взять на испуг, вот и попытал счастья салага. Под бдительным взглядом сержанта запустил руку в задний карман брюк - документов не было.
- Ты у меня в карманах рылся? - спросил Василий Филимонович.
- Не твое дело.
- Как это не мое дело? - повысил голос товарищ Триконь. - У меня в заднем кармане лежало служебное удостоверение - я участковый инспектор №-ского отделения милиции города Москвы.
- А почему - города? Заливай, я тебе покажу, я дознаюсь, кто ты такой. В твоих же интересах признаться сразу.
- А я и не скрываю: Триконь Василий Филимонович. («Удостоверение исчезло, если бы этот салага нашел его, он так бы со мной не говорил».)
- Триконь?! Да тебя же, бандюга, сегодня судить должны! Значит, ты угробил охрану и сбежал? Вот это да-а, - неизвестно почему протянул последний слог сержант: от удивления богатым уголовным прошлым задержанного или же собственной удаче - в схватке, с помощью местной общественности, лично задержал опаснейшего рецидивиста. Наверно, оболтусу, горько усмехнулся Василий Филимонович, в глазах рябит от строк указа о награждении орденом и еще, должно быть, сожалеет, что для полного счастья не хватает в нем в скобочках слова «посмертно».
- Сбежал, чтобы посчитаться с бульдозеристом, - с иронией сказал Василий Филимонович и вдруг смолк.
«Парватов, он же Рура, он же Икало, кличка Шакал, Юрий Серафимович, родился в Москве в 1948 году, неоднократно судимый, особо опасный преступник, совершил побег из мест заключения, убил двух милиционеров, завладел документами и скрылся... Волосы светло-русые, подбородок квадратный, раздвоенный, нос прямой, правильный, глаза серые, уши большие, прижатые к черепу, рост 178 сантиметров. Особые приметы: малозаметный шрам над левой бровью, родинка на правой щеке, возможны следы пулевого ранения в области шеи. Татуировки: Ленин и Сталин...», - как на телеграфе стучало в голове лучшего участкового лучшего отделения милиции города Москвы. Приметы совпадали, Шакал носит шарфик на шее, конечно же, среди бульдозеристов ох как модно носить в летнюю жару цветные шарфики! В драке он шарф потерял, и Василий Филимонович видел, как багровел шрам на затылке, когда Шакал пытался вырваться из его захвата.
- Срочно в отдел, к начальнику угрозыска! - командирским голосом приказал Триконь.
- Может, к самому начальнику горотдела? - насмешливо спросил сержант.