Бес, понимаешь, кудниковский, хм... Теперь по всем правилам: паровозу тут остановка. Так-то. Давай подымим, вира!
- Пей сам, я, пожалуй, пропущу раунд. Не идет что-то сегодня, - схитрил Степка, почувствовав, что Коновицын с откровенным любопытством ждет, как он будет пить, словно знает, что ему горло заговорили и много кой чего загипнотизировали.
- Нет-нет-нет, я один не могу. Алкаш я, что ли, чтобы одному пить? Один не могу, - заладил Коновицын.
Не лежала душа Степки к откровенности, и все тут. Не такой был Коновицын, как прежде. Ухмылочки, улыбочки, похмыкивания, высокомерие, мол, я вот он,
Бес, понимаешь, кудниковский, хм... Теперь по всем правилам: паровозу тут остановка. Так-то. Давай подымим, вира!
- Пей сам, я, пожалуй, пропущу раунд. Не идет что-то сегодня, - схитрил Степка, почувствовав, что Коновицын с откровенным любопытством ждет, как он будет пить, словно знает, что ему горло заговорили и много кой чего загипнотизировали.
- Нет-нет-нет, я один не могу. Алкаш я, что ли, чтобы одному пить? Один не могу, - заладил Коновицын.
Не лежала душа Степки к откровенности, и все тут. Не такой был Коновицын, как прежде. Ухмылочки, улыбочки, похмыкивания, высокомерие, мол, я вот он, а ты - шоферюга, извозчик самосвальный, все рыло в солидоле. И нехорошо как-то посверкивали голубоватым любопытным огоньком зрачки у хозяина, подернутые вроде бы как дымком. Может, в тот раз показался своим человеком, а в действительности он такой, как сейчас? Тогда, погоди...
- Ты каким, гад, спиртом меня угостил, а? - вцепился Степка в тонкую его курточку. - Каким спиртом, говори!
- Осиновым, - нагло ухмыльнулся тот. - Разве ты не знал об этом?
- Значит, древесным? - пытался трясти его Степка, но тот сидел непоколебимо, как монумент.
- Спирт осиновый, но формула винная. Небось, на халяву превысил норму? Тебе же говорилось: после литра действует, как древесный. Насколько мне известно, ты сразу три литра махнул. Махнул?
- Махнул, - уныло согласился Степка.
- Ну и?
- Внутренности растворились. И горло то ли заговорили, то ли закрылось совсем, запаялось.
- Это бывает. На нервной почве спазм пищевода, полная непроходимость.
- На нервной почве, говоришь? - Степка задумался: может, он говорит правду? - А что, все может быть. У меня вообще такое нервное происшествие - сроду не поверишь! В морг попал, думал вначале, что в кооперативный вытрезвитель. Один гад хотел последние пломбированные зубы выдрать. Еле сбежал...
Коновицын ни с того, ни с сего завел под носом веселый мотивчик, хлопнул лафитничек, хлебушком бородинским занюхнул, селедочкой закусил - живут же люди! Тут кислород перекрыли наглухо...
- Слушай, да это же замечательно, что ты без топки совсем, - засверкали, заискрились глаза у Коновицына. - Тебе не надо ни есть, ни пить, стало быть, не надо на это деньги зарабатывать. Ты - первый человек в мире, который живет по потребностям. По ним, родимым, ты отныне живешь, а их у тебя практически нет. Позволь, да ты ходячая формула коммунистического счастья, человек из светлого будущего!
- Зачем же мне тогда жить?
- Да разве живут лишь для того, чтобы пожрать да нажраться? Ради идеи! - Коновицын явно насмехался. - Кто знает, может, ты тот самый призрак, который бродит по Европе с прошлого века и который добрел, наконец, до нас в твоем истинно светлом образе? У тебя почти нет почвы, где может произрастать грибок индивидуализма, разве что на одежду да на обувь придется зарабатывать. Так ты можешь эмигрировать в совсем теплые края, где можно одной набедренной повязкой круглый год обходиться. Ты идеал и для плюрализма, потому что материально ни от кого не зависишь, мнение свое можешь менять как перчатки, потому что оно твое, а не начальства. Ты - свободен. Ты - первый человек на земле больше всех свободный. До тебя она трактовалась как осознанная необходимость. Ты похерил понятие необходимости... Стоп, а как питаешься, должна же поступать откуда-то энергия?
- Мне кажется, от Алана Чумака. Вместо трехлитровой банки с водой сам сажусь без трусов перед телевизором, - ответил Степка и тут же сильно заподозрил, что эту мысль ему вложил кто-то прямо в рот.
- Послушай, так тебе даже талоны на сахар не нужны!
- Отстать ты со своим сахаром, со своей болтовней! - взъярился Степка и заколотил кулаком по столу. - Я опохмелиться хочу, в этом у меня первейшая необходимость! Поправить голову желаю - совсем на это не имею права? Какая в хрена свобода, ежели вокруг во всем сухой закон?! Дозу давай, а не свободу! Дозу гони, а свободу свою возьми на х..! До-о-озу-у-у...
Гр. Коновицын смотрел на него, как на подопытный экспонат, и вовсю лыбился. Со Степкой же случилась истерика, он схватил бутылку и хотел ее вогнать в глотку, а там - будь что будет. И всадил бы, но увидел на подоконнике новенькую медицинскую грушу - кирпичного цвета резина, граммов на двести, то есть именно то, что нужно. И вспомнил он ухищрения иных дальнобойщиков, которые опохмеляются с помощью таких вот груш, правда, через задний проход. Под газом дальнобойщик, потому что водка всасывается и таким путем, но зато ни одна поверка не обнаруживает опьянения. Разве что кровь из вены взять, да кто же на дороге из вены-то ее берет?
Он схватил грушу и бутылку, ринулся в ванную, разбавил спирт водой, а то чего доброго, как бы там не вспыхнуло. Как и положено, смесь помутнела, пошел мелкий пузырь... Набрал полную грушу, скинул штаны и стал искать. Безуспешно, никаких отверстий для естественных надобностей - ему словно приварили на задницу совковую лопату, потому как наконечник груши все время сталкивался, несомненно, с металлом.