Пусть бы поворковали старички. Мы им мешаем, едем и молчим, а выйти нельзя – неуважительно к ним. Интересно, согласился бы Виктор Иванович выйти, предложи я ему? Михаил Викентьевич удивился бы: зачем? С ним ничего непредвиденного не случается и не может случиться. Неужели и Виктор Иванович спросит: зачем?» Она повернулась к нему и тихо спросила: […]
На моих глазах… И я ничего не мог сделать. Бывает, и так уходят жены. Она была не новичком в горах, мы каждый отпуск проводили в них. Конечно, нелепость… — Это ужасно, — тихо сказала Лариса Никитична и, продолжая думать о себе, добавила: — А жили вы, разумеется, с нею хорошо… — Неплохо.
Теперь им нечего не оставалось, кроме как выговориться, успеть сказать хоть маленькую частичку того, что могло быть сказано. Нечаянное знакомство, не имеющее никакого продолжения. Она отодвинула занавеску, посмотрела в темный круг иллюминатора, прикрывшись рукой от света. Луна, такая яркая, что не видно было звезд, залила светом облака, плывущие внизу и похожие на голубые горы.
Они ходили на каток в парк Горького, ездили кататься на лыжах в Подрезково и на Планерную, купались на Левобережной. И теперь жили в Москве рядом – она в высотном доме на Котельнической набережной, он – на Таганке. «А ведь мы могли встретиться раньше, — с грустью думала Лариса Никитична. — Вполне могли… Хорошие люди
— Очередь занята, я, пожалуй, пойду, — сказал Виктор Иванович. Когда он ушел, Лариса Никитична посмотрела в зеркало, ужаснулась: страшна она, страшна. Сказалось всё: и полет на этой этажерке, и то, что у нее дома не было времени привести себя в порядок, и неоновое освещение, которое она ненавидела за то, что придает лицам синюшность,
Подпрыгнув два-три раза, самолет остановился. У Ларисы Никитичны закружилась голова, ее мутило то ли от запаха бензина, то ли от слишком смелых пируэтов, которые только что продемонстрировали летчики. Она настроилась выйти на свежий воздух, но они побыли в Матонино считанные минуты. Самолет опять помчался вперед, и опять Ларису Никитичну будто вознесло на гребень высокой волны,
Кофе рассыпался, и это окончательно вывело его из себя. Дефицитные баночки поставляли Аделаиде Марковне знакомые, а уж она одаривала ими сына. Михаил Викентьевич задрожал от гнева – он дорожил подарками матери, и Ларисе Никитичне показалось, что у него вздыбились на руках рыжеватые колечки волос. «Господи, какой он эгоист, какое самовлюбленное ничтожество!» – ужаснулась она
Трудно было представить, но несколько десятков лет тому назад то, что было теперь грузной, деспотичной, капризной Аделаидой Марковной, танцевало в «Ледяной деве» Грига и вскружило голову тогда уже бывшему латышскому стрелку Викентию Коралису. Может быть, он любил ее в свое время, иначе просто не смог бы из далеких двадцатых-тридцатых донести до семидесятых годов стойкую привычку
В этот раз Лариса Никитична, уезжая в отпуск, тайком от мужа договорилась на кафедре, что ее вызовут принимать экзамены у абитуриентов. У нее не хватало терпения каждую ночь подавать свекрови всевозможные микстуры и растирать пчелиные и змеиные яды на ее пояснице. Притрагиваясь к рыхлой пояснице Аделаиды Марковны и видя на коже рыжие пятна, похожие на
Обезьянка Чики Старый дребезжащий автобус долго прыгал по неровной дороге, таща за собой облако пыли, пока, наконец, не остановился у небольшого домика на краю зеленого летного поля. И сразу же по громкоговорителю, неизвестно где пристроенному, загремело женским голосом: заканчивается регистрация пассажиров до областного центра. Несколько человек, толкаясь и спеша, устремились в домик. В крохотном
