А мамино лицо тем временем багровело сильней и сильней, принимая, пугающий нас, синюшный оттенок. В коротких паузах она делала глоток воды и опять заходилась кашлем. Так продолжалось минут десять-пятнадцать. Когда приступ заканчивался, она откидывалась на подушку, вытирала полотенцем мокрые лицо и грудь и несколько минут лежала неподвижно. Потом открывала глаза и говорила: «Ну, кажется, всё… […]
Не переступая порог, она с преувеличенной мольбой в голосе сказала: — Коля, а ты не ответил на мой вопрос. Я буду ждать. Точно парализованный, я сидел за столом и моргал глазами. После их ухода установилась тишина; мирно, со скрипом, тикали на стене ходики с кошачьими глазками. Тик-так, тик-так, тик-так… И мне вдруг показалось, что в
Обеденный стол придвинут к единственному окну, наполовину занавешенному ситцевыми задергушками. На подоконнике – горшочки с геранью и помидорная рассада. Пол некрашеный, но выскоблен ножом и застлан пёстрыми домоткаными дерюжками. Справа от двери — вешалка. Сейчас на ней, рядом с нашей одёжкой, висят Галкино серенькое пальтишко, знакомое мне по школе, и светло-голубой габардиновый плащ – её
Затем, чтобы меня уже ничто не отвлекало, быстренько переделал домашние уроки и расположился с книгой у окна в большой комнате – там светлее. А в доме тепло, топится печь, мама занялась сортировкой рассады на кухне, и оттуда доплывал до меня терпкий запах от растревоженных помидорных листьев. Тоня ушла к подруге готовиться к экзаменам в техникум,
Я и без Серёжки давно заметил, что она ко мне не совсем равнодушна: то классную доску вместо меня вытрет, то за пособиями в учительскую сбегает, когда я дежурю, то место в клубе займёт перед сеансом или ещё что-нибудь по мелочи. Но разве колотится, готовое выпрыгнуть, сердце при её виде, разве перехватывает дыхание от случайного прикосновения
А в школе на уроке могла неожиданно встать и заявить: «Мария Гавриловна, я вчера пробегала и не успела ваш урок выучить. Вы меня сегодня не спрашивайте, а завтра я вам обязательно отвечу». Учителя только руками разводили. Генка, конечно, прав, но я уже ничего не мог с собой поделать – закусил, как говорится, удила. И ещё
И каково же было моё изумление, когда первого сентября я увидел в нашем классе ту самую девчонку, которая смеялась из кабины «газика» над моим падением! Её звали Галя Щира. Интересная девчонка — таких в нашем посёлке ещё не было, это точно. У неё были вьющиеся темно-каштановые волосы, а толстые косы с бантами доходили почти до
Зверья, ещё не распуганного тракторами и машинами, в первые годы хватало. На этот раз обошлось. А потерять корову в нашем тогдашнем положении – означало обречь семью на полуголодную жизнь. С тех пор, отправляя Дуську в стадо, мать наказывала пастуху: «Ты уж присмотри, Иван Макарыч, за нашей блудней, а по осени я с тобой рассчитаюсь». «
– Городишь что попало! Больше не приду к тебе, понял! — Подумаешь, какой благородный! Начитался книжек… Маменькин сынок ты и больше никто! Иди, иди… Разругались мы с Серёжкой, я и о ножовке не спросил. Ладно, не к спеху. Перейдя дорогу, я не пошёл к ребятам, а остановился неподалеку и прислонился к одиноко стоящей берёзке, с
Подходя к нему, я заметил барахтающегося в траве у его ног малюсенького, с варежку, щенка. Завидев меня, щенок звонко тявкнул и спрятался за бревно, посвёркивая оттуда бусинками глаз. Я поздоровался с Серёжкой за руку и присел рядом. Он сильно походил на отца: такой же рыжеволосый и длиннолицый, а вот глаза от матери — нагловатые, с
