Потому что, хотела она этого или не хотела, но в голове назойливо вертелся далеко не радостный вопрос: сколько тебе, Евдокия, удастся заменить батареек? Она спрятала часы в шифоньер, пообещав себе избавиться от них, как только выздоровеет.
Температура держалась больше недели, потом поднялась снова. Клава ездила каждый день на рынок, покупала там гранаты, клюкву, апельсины и мандарины, поила ее соками и лекарствами.
- Ну, Степановна, упала духом ,- упрекала Клава, кладя ей на лоб ладонь и недовольно хмурясь.
Так Клава с точностью до десятой доли градуса определяла температуру у Люды и Владьки, когда те
Потому что, хотела она этого или не хотела, но в голове назойливо вертелся далеко не радостный вопрос: сколько тебе, Евдокия, удастся заменить батареек? Она спрятала часы в шифоньер, пообещав себе избавиться от них, как только выздоровеет.
Температура держалась больше недели, потом поднялась снова. Клава ездила каждый день на рынок, покупала там гранаты, клюкву, апельсины и мандарины, поила ее соками и лекарствами.
- Ну, Степановна, упала духом ,- упрекала Клава, кладя ей на лоб ладонь и недовольно хмурясь.
Так Клава с точностью до десятой доли градуса определяла температуру у Люды и Владьки, когда те в детстве болели. Проверяли потом градусником - Клава никогда не ошибалась.
Евдокия Степановна и Клава жили дружно, а в последние годы, когда дети выросли: Владька после армии укатил в Сибирь, а Людмила вышла замуж, они еще больше сблизились, стали как родные сестры.
- На поталу себя пустила, - сказала Клава с упреком, и хотя Евдокия Степановна нее понимала толком, как это можно «пустить себя на поталу», знала, что поступает плохо. Этим же выражением Клава встречала дочь, когда та, разведясь с мужем вернувшись к матери, приходила теперь домой поздно от каких-то неизвестных подруг.
- Улыбаешься лежишь, - корила Клава и за то, что Евдокия Степановна посмела улыбнуться. - Хватит лежать-то, Степановна. Подумаешь, невидаль какая - грипп. Каждый год болеем. То английский, то гонконгский, то китайский… Господи…
Клава по природе своей не умела молчать, ни сидеть без работы. Она тараторила без умолку, приставала к Евдокии Степановне с гранатовым соком все равно, что с ножом к горлу, вытирала в ее комнате пыль по несколько раз в день, объясняя это какими-то противовирусными соображениями. Когда она говорила, собственные слова как бы вдохновляли ее, придавали особый азарт делам, и она, довольно широкая в кости и плотная, с завидной легкостью носилась по квартире, делая попутно что-нибудь полезное и необходимое.
- Погоди, скоро и тебе уходить на пенсию, - напомнила Евдокия Степановна.
- Уйду и не оглянусь, - пообещала Клава. - Поеду к Владьке внука нянчить. Грибы-ягоды собирать. Пишет он: там их пропасть… А эта, - Клава кивнула головой в сторону комнаты дочери, где Людмила напевала что-то, - пусть остается здесь. От нее радости как от козла молока…
- Я пошла, - донеслось из прихожей.
- Слышала? «Я пошла»,- Клава повторила Людмилин тон - ленивый, небрежно-независимый. - Она пошла… И парень был будто бы хорош, и родители, что ни говори, неплохие люди. Какая там меж ними кошка пробежала - умру, наверно, а знать не буду. Избаловали мы ее с тобой, Степановна. Барыню вырастили, барыню… Мать до сих пор ей стирает - руки у нее, прости меня, Господи, будто из другого места торчат. А идет по улице, ну тебе артистка: боязно даже мне к ней подходить. Такие брючки на ней говорящие, пальтишко с иголочки, сумочка самая модная, глазищи подведенные - думает, наверно, дурачье, что это, по крайней мере, дочь прохвессора какого. - Клава нарочно говорила «прохвессора».