Иван Иванович в прихожей не надел, не вошел даже, а как бы впрыгнул в большие серые валенки, облачился в старомодное полупальто, прикрыл голову такой же старомодной шапкой-пирожком.
На площади было пустынно, тихо, морозно. Быстров похваливал чистый воздух, подышал им с удовольствием с минуту и тут же закурил.
- Ах, черт побери, надо было вызвать такси! - вспомнил он с досадой.- Пойдемте на автобусную остановку, а по пути будем ловить такси. Так вот, об одном человеке...
Балашов вздрогнул внутренне - вспомнил все-таки он о своем обещании, будет опять рассказывать...
- Был у
Иван Иванович в прихожей не надел, не вошел даже, а как бы впрыгнул в большие серые валенки, облачился в старомодное полупальто, прикрыл голову такой же старомодной шапкой-пирожком.
На площади было пустынно, тихо, морозно. Быстров похваливал чистый воздух, подышал им с удовольствием с минуту и тут же закурил.
- Ах, черт побери, надо было вызвать такси! - вспомнил он с досадой.- Пойдемте на автобусную остановку, а по пути будем ловить такси. Так вот, об одном человеке...
Балашов вздрогнул внутренне - вспомнил все-таки он о своем обещании, будет опять рассказывать...
- Был у меня друг детства Коля Белых, сын Петра Никифоровича. Учились в одном классе, но пока я закончил десятилетку, он прошел весь курс математического факультета. Одновременно закончил затем и филологический факультет. Поразительная память, совершенно безграничная доброта и полнейшая беззащитность - это Коля. Он многие книги знал наизусть - наверное, он ничего не забывал... Был такой случай. Появилась в нашем доме испанская девочка, раненая, на костылях. Разумеется, мы, мальчишки, в нее все любились, а Коля, чтобы научить ее русскому языку, сам выучил за несколько недель испанский... А потом - война... Вместе служили. Я в разведроте, а он в штабе переводчиком. Вначале он тоже был в разведроте, но я как-то увидел командира дивизии, рассказал ему все, упросил взять Колю в штаб, сохранить ему жизнь... Сам-то он, конечно, ничего не знал о моих, так сказать, интригах... Летом сорок третьего Коля вдруг зачастил ко мне, с ним что-то происходило, что-то мучило его... Может быть, он предчувствовал, что мне оставаться в живых, и рассказывал, рассказывал, рассказывал...
Однажды взяли в плен немецкого полковника, приказали доставить в штаб армии. Пока готовились к поездке, мы лежали с Колей на плащ-палатке в чудесном бору на берегу Донца. Философствовали, как обычно. «Ваня, понимаешь, - говорил он мне, - мы еще не знаем всех возможностей искусства. Научный путь познания мира - он все-таки измерительный, умозрительный, рациональный, технологический... А искусство (кстати, он терпеть не мог выражения- литература и искусство, словно литература не искусство) сочетает в себе осмысление мира с его обчувствованием. Это органичный, чисто человеческий и более древний путь познания. Возможности его совершенно фантастические, результаты могут быть ошеломляющие. Только была бы правильная методика, истинная, не ложная, не субъективная... Взгляни на звезды - видишь, какие они сегодня большие и яркие? Лермонтов почти перед смертью написал: «и звезда с звездою говорит». Там есть совершенно гениальные строки: «В небесах торжественно и чудно... Спит земля в сияньи голубом». Он видел нашу землю о т т у д а, о т т у д а, понимаешь?»... А потом, Виктор Михайлович, в небе загудел самолет. На войне, они, знаете, часто летают. Коля же прочел тогда стихи Федора Глинки:
И станет человек воздушный
(Плывя в воздушной полосе)
Смеяться и чугунке душной,
И каменистому шоссе.
Так помиритесь же, дороги,
Одна судьба обеих ждет.
А люди?- люди станут боги,
Или их громом пришибет.
Может, мне сейчас уже так кажется, не знаю, но мне почему-то помнится, что он несколько раз повторил последние строки: «А люди?- люди станут боги, Или их громом пришибет». Наверно, как он говорил, осмысливал их и обчувствовал... Утром мы тряслись в кузове полуторки. В кабине сидел майор-штабист. Сидели плечо к плечу, спиной к кабине. Немец перед нами на скамейке. Пошел дождь, остановились в поле - впереди тоже стоят машины. Чернозем в дождь - не асфальт. Погромыхивает, вокруг - ни кустика, спрятаться негде. Потом гроза разошлась, и вдруг в глазах у меня сверкнуло, помню только, как летел с кузова на землю.
Рядом шмякнулся и немец. Я поднялся, не соображая, что же произошло. Заглядываю в кузов - лежит посиневший Коля. Дырочка на каске, разорваны сапоги. Не меня убило, я же рядом сидел, не немца, не в другую машину молния ударила, а именно в Колю. Немец, вояка, молился, став на колени, я дал ему тогда под зад...