Федотка стал жертвой своей же начинающейся славы: отчим Аэроплана Леонидовича, товарищ Валдайский, проводивший коллективизацию в Шарашенском уезде, а затем работавший агитатором на Кузнецкстрое, опознал его.
Шарашенский уезд числился в подшефных НИИ тонкой безотходной технологии, а товарищ Около-Бричко был как бы главным шефом, то ничего удивительного не было в том, что с дедом Федотом, проживающим в деревеньке Малые Синяки, они встретились. Аэроплан Леонидович, как он любит писать, прогуливал себя по лужку вдоль речки и возле одного омутка, меж кустами вербняка, увидел в фуфайке и ватных штанах старика, удившего рыбу. В довершение всего у него оказались еще и
Федотка стал жертвой своей же начинающейся славы: отчим Аэроплана Леонидовича, товарищ Валдайский, проводивший коллективизацию в Шарашенском уезде, а затем работавший агитатором на Кузнецкстрое, опознал его.
Шарашенский уезд числился в подшефных НИИ тонкой безотходной технологии, а товарищ Около-Бричко был как бы главным шефом, то ничего удивительного не было в том, что с дедом Федотом, проживающим в деревеньке Малые Синяки, они встретились. Аэроплан Леонидович, как он любит писать, прогуливал себя по лужку вдоль речки и возле одного омутка, меж кустами вербняка, увидел в фуфайке и ватных штанах старика, удившего рыбу. В довершение всего у него оказались еще и валенки с калошами - совершенно не взирая на начало августа.
- Клюет? - бодро спросил Аэроплан Леонидович.
- Не хочет, - ответил старик и пожаловался: - Третий год не клюет. Зарок себе дал: пока не клюнет, не помирать...
У старика не было во рту ни единого зуба и его шамканье с трудом разделялось на слова. Потом, когда разговорились, старик рассказал, как у него от цинги ссыпались зубы...
- А я вас знаю. Ой, как знаю, - неожиданно признался рыбак. - Вы никак приемный сынок товарища Валдайского? - И не дожидаясь ответа, задал совершенно странный вопрос: - А котлеточку помните, ее вам дал Алешка, брат вашей одноклассницы Нюры Смирновой? Хороша была котлеточка, а? Окрест, куда ни кинь, голодуха, пухлота, а Алешка котлеточкой угощает. Откуда бы, а? Исчезла тогда Нюра, племянницей мне доводилась... Не помните, значитца, котлеточку... Матушка Алешки, моя родная сестра, надоумила котлеточкой угостить... Не вспомнили?
- Не помню я никакой котлеточки, - отмел какие-то нехорошие подозрения Аэроплан Леонидович и хотел отойти от неприятного старика, как тот предложил послушать кое-что о товарище Валдайском, папашке, и рассказал, как тот разоблачал его на строительстве города-сада.
- Лопатой шурую я, жилы, как наканифоленные скрипят... Молодо-зелено... Народ толпится, переживает: одолею я Роганова или нет. С тачками мои помощники так и мелькают, так и мелькают... А пообок, рядом, очень знакомые кожаные галифе с малиновым клином, ну, с нутра, или как тут сказать, одним словом, фасон такой. Топчутся черно-малиновые галифе возле меня, и сапоги на них вроде знакомые, и душа чует, что товарищу Валдайскому они принадлежат, и никому другому. Поворачиваюсь к ним спиной, а они вновь - пообок, я к ним спиной, а они - пообок. И глаз не смею поднять, ведь я так боялся ошибиться! «Федот, а, Федот?» - слышу голос товарища Валдайского, без ошибки... «Федот, да не тот», - весело так отвечаю. «Да нет, тот, - возвысил голос товарищ Валдайский. - Взять его, он с Соловков сбежал!»... Андел охранитель... Эк, кого бы я к стенке поставил, за милую душу поставил...
- Между прочим, - процедил сквозь зубы Аэроплан Леонидович, - его к стенке поставили. В тридцать седьмом, да будет известно...
- Заслужил... Продешевили: надо было пеньковую веревку и осиновый кол в могилу - от нечистой силы так у нас спасались. Вот уж о ком не скажешь: царствие ему небесное!
- Да как вы смеете?! Он реабилитирован! Восстановлен во всех правах, вас это не убеждает?
- Мил человек, бумага - она все стерпит. Она у нас вроде души стала. Заменителем души. Душа - она одно принимает, другое - нет, а бумага принимает все: и правду, и ложь. Вместо чувств - документы. Чувства подделать трудно, зато документ - за милую душу. Что написал пером, все равно, что вырубил топором... Вы, выходит, в шефах наших ходите, продолжаете дело реабилитированного папашки? Ну, жизнь и дает копоти, ну дает... Хе-хе... А про котлетку из Нюрки так и не вспомнилось?
И рыбак загнул такой заковыристый мат, с такими загогулинами, переливами сюжета, с таким вызовом нравственности и вводными словами, что Аэроплан Леонидович инстинктивно нашарил ручку, чтобы записать не слышанную ранее конструкцию, но чем она заканчивалась, разобрать было невозможно, так как докладчик, пока выпускал пар, говорил более-менее внятно, а отвел душу - сжевал, зашамкал концовку. Выматерился и потерял интерес к продолжению разговора, вздыхал натужно, сопел сердито, и Аэроплан Леонидович, не попрощавшись, пошел своей дорогой.
Вспомнив старика из Синяков, товарищ Около-Бричко попал в плен сложных и противоречивых чувств. Какой тут коэффициент демократичности применить?! Разве не спросят его на этот счет? Спросят. Один к десяти или один к пяти? Если к десяти - шестьдесят две с половиной подписи, две с половиной деревни, терпимо для большого желания поместить заявление в центральную всесоюзную печать. А что скажет рабочий класс, где это видано, чтоб крестьянину, представителю отсталого класса, десятикратная льгота по сравнению с пролетарием, гегемоном, давалась? Никакой социальной справедливости, вообще какой-то оппортунизм. А как быть с трудовой интеллигенцией? А с теми, которые имеют законные льготы, кто не отсиживался по лагерям, личным примером приближая свое и наше общее нынешнее светлое будущее? Пусть бы сегодня Петр I попробовал ввести свою табель о рангах да рассовать всех нас по четырнадцати классам.